Пепел разбитых звёзд - 3. Лилии не стоили цены

Эйлерт никогда не был любителем ходить по магазинам. «Всё необходимое» он выбрал быстро, по-деловому и в общей сложности за два часа. Ролану оставалось лишь удивиться, просматривая счета, как за это время, не зная ценников, можно было отобрать набор самых дорогих пиджаков. «Чувство цены» не изменило Эйлерту ни в одном из пяти магазинов, которые они успели посетить. Похоже, его так же ни разу не тронула мысль о том, что он делает что-то не так или выбирает то, что ему не подойдёт. Когда они уже погрузились обратно в машину, Ролан сидел, глядя на него: Эйлерт переоделся в только что купленные джинсы, свежую футболку и светло-серый пиджак. Он сидел, уставившись в окно, и задумчиво покусывал большой палец, вызывая желание отвести руку от его губ и самому их поцеловать. Ролан смотрел и думал о том, что Эйлерт никогда не ограничивал себя ни в чём. И что удивить его будет нелегко. — Заедем поужинать? — спросил он. Это не было каким-либо планом. Просто глядя на Эйлерта, на его белое лицо, голубые глаза, обрамлённые светлыми ресницами, с едва залёгшими полукружиями теней под ними, которые только и делали его живым, Ролан понял, что хочет этого. И понял, что знает, куда его повезёт. Эйлерт быстро повернулся к нему. Где-то с секунду смотрел с удивлением, а затем улыбка осветила его лицо — мимолётная, как лучик мартовского солнца, ненадолго выглянувшего из-за туч. — Если хочешь, — сказал он. «Если хочу, — повторил Ролан про себя. — А ты хочешь или нет? Впрочем, всё равно я туда тебя отвезу». Ролану захотелось поймать руки Эйлерта и подержать в своих, как это было утром, но он решил не размениваться по пустякам. Эйлерт же весь день пребывал в состоянии, которое испытывает человек, когда конечность его долгое время сведена судорогой. Когда ногу или руку наконец отпускает, ты не чувствуешь ничего — и само это приносит такое облегчение, что хочется закрыть глаза и ненадолго погрузиться в отсутствие чувств. Когда они уже выбрались из номера и забрались в чёрный бронированный аэрокар, он повернулся к окну и всю дорогу смотрел и смотрел, впитывая в себя изменившиеся пейзажи города, который некогда принадлежал ему. Впитывал и наслаждался мыслью о том, что теперь этот мир снова его. Что он будет в нём жить. Что его не выпустили на прогулку на несколько минут. Что теперь он сможет видеть серое, затянутое низкими тучами небо каждый день. Он видел, как изменились улицы, по которым он проезжал несколько лет назад. Почти целиком исчезли деревья, которые раньше по закону Гесории каждый должен был выращивать перед домом. Вместо них стояли ларьки с пестрящими разноцветными обёртками шоколадными батончиками, жевательными резинками, бутылками с газированной водой. Эйлерт, который видел эти бутылки только на постерах, развешанных вокруг ринга у зрителей в руках, не удержался и на выходе из очередного магазина попросил купить ему одну. Этикетка изображала разноцветный фруктовый микс, вызывавший мысли о лете посреди серости бетонных плит. Эйлерт сделал глоток и покатал воду на языке, и только из вежливости не выплюнул её на опустевший газон. Вода имела отчётливый химический вкус. — Спасибо, — сказал он Ролану, выжидающе наблюдавшему, как он пьёт, но при первой же возможности забыл бутылку в машине, решив, что лучше обойдётся без воды вообще. За Роланом он тоже наблюдал. В основном исподтишка, потому что тот так пристально всю дорогу разглядывал его, что если бы Эйлерт посмотрел на него в открытую, пришлось бы тут же что-нибудь объяснять, говорить вслух. А говорить Эйлерт не хотел. Он и раньше не слишком любил лишних слов, а теперь и вовсе от них отвык. Эйлерт наблюдал за Роланом и сравнивал. Тот стал старше на вид — может быть, даже старей. Взгляд его стал жёстче, а губы теперь были плотно сжаты — впрочем, Эйлерт допускал, что так было всегда. И в то же время Ролан оставался таким же красивым, каким был шесть лет назад. Эйлерту с трудом удавалось отвести от него взгляд, потому что Ролан притягивал его к себе как магнит. Хотелось коснуться его, поймать руку и, даже глядя в сторону, ощущать, что тот находится рядом с ним. Эйлерт вспоминал короткие мгновения, пережитые за последние сутки, когда дыхание Ролана касалось его кожи, и по телу тут же пробегала дрожь. Казалось, какое-то невидимое поле, наполненное электрическими разрядами, окружало его, и стоило Эйлерту приблизиться, войти в зону действия этого поля, разряды начинали пульсировать в его собственном теле, разгоняя по венам кровь. Эйлерт боялся, что если пробудет в этом поле дольше нескольких минут, то растворится в нём, окончательно перестанет существовать, и потому изо всех сил старался держаться от Ролана на расстоянии вытянутой руки. И в то же время по мере того, как аэрокар двигался к месту, назначенному Роланом для ужина, Эйлерта раз за разом посещали мысли о том, что больше ничто не удерживает его. Волфганг… Если он и был ещё жив, то все связи между ними стали настолько мифическими, что обращать на них внимание было бы смешно. Это чувство, что впереди нет ничего — никаких обязанностей, никакого долга… удваивало охватившее его облегчение. Эйлерту казалось, что он мог бы кататься так в машине, глядя то на Ролана, то за окно, много часов. Может быть, даже всегда. Однако аэрокар замедлил ход, и Ролан, первым выбравшийся наружу, помог выйти ему. Эйлерт не возражал. Даже улыбнулся в ответ. Ему было приятно хотя бы на краткий миг вернуться в те времена, когда жизнь его не сводилась к одной только борьбе. И уже войдя в тонущий в сумраке отделанных мрамором стен вестибюль, уже поднимаясь на лифте наверх, Эйлерт невольно думал о том, что только рядом с Роланом чувствует себя так. Может позволить себе ненадолго избавиться от брони. Душа обнажается сама собой, хотя он и не делает для этого ничего. Тем более странными были эти ощущения, что Ролан должен был быть его главным врагом. Эйлерт попытался напомнить себе, что тот разрушил весь его мир, и эта мысль причинила боль — но не более того. Стоило поднять на Ролана взгляд, как Эйлерт снова растворился в нём. Для ужина Ролан выбрал открытую площадку на крыше одного из небоскребов. Довольно новый ресторан, который он любил за то, что тот находился выше уровня облаков. Пелена тумана заволакивала дымкой огни города, потоками золотого пламени разливавшиеся далеко внизу, и, ступив на мраморный пол, Ролан не удержался. Подошёл к Эйлерту со спины, обнял поперёк живота и шепнул на ухо: — Посмотри наверх. Эйлерт послушно запрокинул голову и в следующий момент, поражённый увиденным, замер. Затылок его опустился Ролану на плечо, и сам он расслабился, отдаваясь на волю его рук. — Красиво, — шепнул Эйлерт в тон Ролану. Тот улыбнулся и, прикрыв глаза, уткнулся Эйлерту в висок. Он и сам был бы не прочь посмотреть, но Эйлерт, таявший в его руках, был куда более редким и возбуждающим явлением, чем свет самых ярких звёзд. А Эйлерт смотрел и смотрел на огоньки, сердце которых билось далеко в бесконечности, затягивали его в чёрную глубину космоса, и он сам не заметил, когда произнёс: — Мне не хватало их. Он замолк, понимая, что всё ещё не знает, увидит ли звёзды когда-нибудь вблизи. Как далеко отпустит Ролан его. Слёзы навернулись на глаза, к горлу подступил ком. Эйлерт заставил себя проглотить его и сморгнул, и почти тут же к ним приблизился официант, и наваждение разбилось в пыль. Ролан объяснился с ним, указал на столик у края площадки, и они направились туда. Ролан внимательно смотрел, как тонкие белые пальцы Эйлерта порхают над приборами, и только потому заметил, как те ошибаются иногда — и тут же скользят в сторону. Ни одной ошибки Эйлерт не довёл до конца, но Ролан видел, что тот отвык. Эйлерт снова начинал покрываться бронёй, которая, казалось, разомкнулась ненадолго, когда они стояли на входе на площадку и не существовало в целом мире никого, кроме них двоих, и звёзд над головой. — Ты стесняешься меня? — спросил Ролан, и Эйлерт вскинулся, с удивлением глядя на него. — С чего ты взял? — Ты так стараешься следить за собой… — Ролан поднёс к губам бокал с вином. Эйлерт мешкал, подбирая ответ, а затем сказал: — Я знаю твои ожидания, Ролан. Ты один из пяти наследников, окончивших Академию Семнадцати Звёзд. Ролан не сдержал горькой усмешки. — Это было так давно… — Это живёт в твоих глазах. Может быть, поэтому, ты и не смог смотреть, как меня… Ролан дернулся, и Эйлерт замолк. — Ты правда думаешь, что поэтому? — спросил Ролан, чуть отодвигая от губ бокал. — Да, — Эйлерт пожал плечами, — я не привык врать ни другим, ни себе. Ролан пристально смотрел на него. — И всё? Эйлерт ничего не ответил и приступил к еде. Почти весь вечер они провели в молчании, и каждая его минута заставляла Ролана пристальнее вглядываться Эйлерту в лицо. Тот казался погружённым в самого себя и холодным, как снег на вершинах гор. Уже ближе к середине ужина Ролан не удержался и накрыл его руку, лежавшую на столе, своей рукой. — О чём ты думаешь? — напряжённо спросил он. — Прямо сейчас? — Эйлерт поднял на него взгляд и чуть склонил голову вбок. Он, кажется, хотел уже ответить, но замешкался: — Ролан, ты правда хочешь это знать? Ролан твёрдо кивнул. Эйлерт вздохнул. — В данный конкретный момент я думаю о том, — произнёс он, — что мой муж, наверное, ещё жив. И что с моей стороны не очень красиво было бы не сообщить о себе. Пальцы Ролана стиснули его руку до боли. — Ты хочешь вернуться к нему? Эйлерт поднял брови. «Что за глупость?» — хотел спросить он, но передумал и вместо этого сказал: — Я, пожалуй, ещё испытываю к нему некоторый пиетет. Волфганг в конечном счёте не так уж плох. И хотя вряд ли он по мне скучал… — Он даже не пытался тебя искать. — … и тем не менее было бы честнее сообщить ему, что я жив и планирую… — Эйлерт замешкался, подбирая правильные слова, — остаться с тобой. Ролан молчал. — Я ему не мстил, — наконец сказал он. Эйлерт кивнул. Он вполне допускал, что Ролан, если он не изменился до неузнаваемости, мог бы выкинуть в отношении Волфганга что-нибудь — и в то же время подозревал, что это было бы слишком низко для него. — Я не думал тебя обвинять… — Эйлерт на миг закрыл глаза, — Ролан, нам обязательно сейчас заводить этот разговор? Всё было так хорошо… Ролан с удивлением посмотрел на него. Потом убрал ладонь. — Нет, — сказал он, — ты прав. О Волфганге мы поговорим как-нибудь потом. — Я не всё время думал о нём, — Эйлерт помешкал, не зная, как объяснить, — большую часть времени я не думал вообще ни о чём.