Sincerely, me

У счастья нет завтрашнего дня, у него нет и вчерашнего. Оно не помнит прошедшего, не думает о будущем, у него есть настоящее — и то не день — а мгновение… Иван Тургенев «Ася»

Наши дни. — Изабелла, звони мне чаще, хорошо? — уточнила Рене в который раз. Мама помогла занести коробки в новую квартиру. Разумеется, тысячу раз проклянув бесконечные ступеньки и обозвав несчастного консьержа «стервятником» за заинтересованные вздернутые брови и орлиный нос. А как по мне, вполне милый и приятный молодой человек. Но это неудивительно, ведь это моя мать. Женщина, в которой сочетаются все мои качества только в три… Нет! В четыре раза более преувеличенные и изощрённые. И, наверное, именно это меня раздражает в ней больше всего. Узнав о том, что я решила поселиться в хостеле, она рванула в Бостон первым же рейсом и в тот же день нашла мне квартиру. Где моя взрослая жизнь и когда я стану самостоятельной? Сложно назвать Рене — мамой. Настолько сложно, что осуществимо лишь в мыслях. Лично сказать ей это — непреодолимый барьер. Может быть однажды... Но все же она родной человек, ее осторожность и переживания вполне оправданы. Поэтому, когда она в очередной раз напомнила о том, что переезд в Бостон — идея плохая, я лишь пожала плечами, не поднимая на нее глаз. Ведь этот спор вряд ли приведёт нас к чему-то новому. Наконец вытащив ключи, которые я предварительно закинула глубоко в сумку, дабы легче и компактнее донести коробки, я открыла дверь, позволив множеству пылинок осыпаться на голову. — Мне уже не нравится это, — хмыкнула мама, оперевшись о старый деревянный косяк двери и оценивающе оглядывая мою новую причёску. Она замерла на месте в забавной позе: сжимая одинокий башмак с небольшой коробкой в руках и уставившись на одиноко свисающую люстру, покрытую многолетней пылью. Создалось впечатление, словно Рене пытается сосчитать каждую пылинку на ней. — Просто ужас, — добавила женщина, наконец двинувшись с места. Закатываю глаза, стараясь пропустить замечания мимо ушей. Просто очередной день с ней. Невыносимый день. Но как бы то ни было, сейчас я нахожусь в новой квартире. Перешагиваю через порог в новую жизнь, делаю шаг навстречу самобытным открытиям, вдыхаю аромат неизведанной жизни. Словно вновь учусь дышать. Именно поэтому раздражающие фразочки матери приходится конвертировать в нечто нейтральное, опуская на дно. Не хочется портить первое впечатление о жизни в городе очередной ссорой с ней. Итак Шеффилд и каждая улочка в нем напоминают о чем-то, что хочется стереть из памяти или забыть, как страшный сон. Боязнь воспоминаний, наверное, была одной из главных причин переехать. Поэтому, чтобы не омрачать Бостон, предпочитаю просто закрыть глаза на привычное, возможно, слегка преувеличенное поведение матери. Киваю на её продолжительные восторженные возгласы, проходя на кухню. — До сих пор не могу поверить, что ты хотела остановиться в каком-то хостеле, уму не постижимо! — голос Рене мгновенно заполнил кухню, отчего я непроизвольно выдохнула, невидимо закатив глаза. Хотелось побыть одной хоть минуту, но, видно, она хочет помешать этому, поэтому сейчас в крошечном помещении мы вместе. Кухня небольшая. Ничего примечательного в самом деле. Единственной интересной деталью являются окна над столом на троих, что выходят в основное помещение — зал. Обои слегка ободраны у половика, но вовсе не смущают. Только ржавый кран заставляет дернуться от брезгливости. Пока Рене разбирается с коробками, то внося, то вновь унося их с кухни, я нарочито кручу алюминиевую ручку, включая воду. И почти сразу меня окатывают брызги ржавой оранжевой воды, заставив рефлекторно присесть на корточки. — Изабелла! Не трогай! — заверещала женщина, бросив затею сортировки вещей и ринувшись обратно на кухню, перепрыгивая через оставленное барахло. Она ловко повернула ручку в обратную сторону, остановив фонтан ржавой воды. Ее недовольный, осуждающий взгляд находит меня, распластавшуюся на полу. Рене подаёт руку, но я отмахиваюсь, вставая самостоятельно. — До того, как ты начнёшь возражать, — мгновенно вставляю я, почти заткнув ее начинающуюся тираду, — это я уберу сама, — указываю на серую стену, что отныне покрыта брызгами неприятного цвета. — Но… — Сама, — спокойно перебиваю я, одобрительно кивнув головой. Матери ничего не остаётся, как пожать плечами и вернуться к раскладыванию кухонных коробок с крайне недовольным видом. Ну, хоть не выносит мозг. Тощие руки с ярко выступающими венами принялись рьяно вытаскивать различные бокалы и тарелки. Она продолжила клеветать на все, что попадается в поле зрения. Я старалась молчать, делая вид, что внимательно слушаю, когда на самом деле мысли мои витали далеко за пределами квартиры. —… до школы идти добрых тридцать минут! — бубнила Рене, распаковывая новые полотенца ножницами. — Тридцать?! — слишком удивлённо повторила я, резко обернувшись лицом к кареглазой женщине. Она кивнула головой, сжав губы в тонкую линию и напрягая челюсть. Я же мгновенно пожалела, что так яро отреагировала на это при ней. — А я сразу сказала, что переезжать не очень хорошая идея, тем более быть учеником по обмену из другой страны! — она говорила не умолкая, попутно доставая тарелки из большой коробки и раскладывая их на полку, после того как разобралась с полотенцами. — Нет, я ещё понимаю уехать в Лондон, он всего в нескольких часах езды, но не на другой континент ведь сбегать! — устало потерев виски, Рене замерла, задержав встревоженный взгляд на мне. В комнате повисла опасно напряженная атмосфера — очень неуютно. Как бы я ни пыталась, у меня не выходило оторвать от неё взгляд. Женщина словно гипнотизировала. — Мама, все нормально, — пробубнила я, но, кажется, она даже не услышала. Она просто не хочет слышать. Тогда я решаю выйти из комнаты и заняться другими делами, чтобы не встревать в очередную ссору. Расставив рамки с чертежами на консоль, я бросила заинтересованный взгляд на кухню. Чем же она занята? Проделать это сквозь окна гораздо проще. Какой же полезный элемент декора. — Я все же считаю, что год — это слишком много, а кто будет помогать мне с салоном? — неожиданно вновь заговорила она, видимо, подобрав аргументы для спора, которого я активно избегаю. Но зная Рене, могу с уверенностью сказать, что она не замолчит, пока я не признаю, что поступила подло. Но, честно говоря, за все время совместной жизни я так устала принимать все ее детские капризы, что они буквально у горла стоят. Когда-то я должна была начать отвечать ей на это. — Все в порядке, — бубню в ответ, неуверенная, что она вообще слышит. Тянусь к новому пледу, чтобы осторожно постелить его на мягкий диван. Видимо, такой же древний, как и люстра, висящая прямо над ним. На секунду показалось, что спор исчерпал себя, но сразу же, словно гром среди почти ясного неба, Рене заявила: — Если бы твой отец был жив, то я бы… О боги! Ты серьезно? — Прекрати, — почти выкрикнула я, не выдержав. — Я вернусь через год, и все снова станет так, как ты этого хочешь, ладно? — тишина снова заполнила комнату. Тяжело вздохнув, я продолжила, но более спокойным тоном. — А сейчас я очень устала, давай просто вернёмся к раскладыванию вещей. Женщина вышла с кухни, сжимая стопку тарелок из совершенно разных сервизов в руках. Глаза цвета корицы постепенно приобретали максимально тёмный оттенок, обращаясь практически в чёрный. Морщинки на лбу начали еле двигаться, превращаясь в сплошную линию. Отец умер два года назад, я была ещё ребёнком и восприняла его смерть очень близко к сердцу. Она знает, что это больная тема. Она знает, что ее лучше не поднимать. — Не злись, — умоляла я, пытаясь найти в себе последние силы сдержаться. — Хватит этого, он умер, и я не хочу больше поднимать эту тему, ясно? — Изабелла, ты ведёшь себя отвратительно. Ты поступаешь просто по-хамски по отношению ко мне и брату. После смерти отца… в такое трудное для семьи время ты бросаешь нас, переезжая в другую страну! — почти кричит она, ее руки трясутся, она еле удерживает тарелки. Чувствую, как кровь начинает бурлить, и злость буквально кипит в венах. Эта комната слишком маленькая для нас двоих. Квартира слишком сжата. Город слишком тесен. Мы по горло сыты друг другом. Как же мама не понимает, что это последний шанс остыть? Можно попросить её покинуть помещение? Не понимаю свою мать. Зачем вызываться помочь, если хочешь устроить очередной скандал? — Я хотела получить бесплатный год обучения, всего-то! — говорю, еле сдерживая гнев. Интересно, в кого я такая вспыльчивая? В неё. — Нет, ты просто маленькая эгоистка! — кричит в ответ Рене. Лицо женщины искажается в неприятной гримасе ярости. — Ты держишь меня и Томаса рядом, потому что боишься остаться одна, признай это, — шепчу, боясь реакции. Вижу, как глаза цвета крепкого кофе наполняются красными флюидами, а лицо искажается от изумления. Она сейчас взорвется. — Ты виновата в смерти отца и никогда этого не признавала; это ты держалась за нас, чтобы не быть одной! И сейчас, когда все нормально, ты съезжаешь! — вскипает она, разбивая тарелки вдребезги, роняя их на кафель. Громкий. Оглушительно громкий треск заполняет маленькое пространство, сужая между нами расстояние за долю секунды. — Изабелла, сядь! Нам надо поговорить… — Изабелла, уйди прочь с моих глаз! — Изабелла, как ты могла не спасти его? — Изабелла, ты понимаешь, что ты последний человек, которого он видел? Пошли прочь, чертовы воспоминания. Я отшатнулась от мамы, отходя назад. Накрыв рот рукой, осматривала осколки. Опять. Она опять перешла грань. Мать действительно всегда считала меня виновной в смерти отца. В ту роковую ночь мы были вместе, у него случился сердечный приступ, но я никак не смогла помочь. Поэтому всякий раз, как ругань выходит за воображаемую красную линию, Рене незамедлительно касается этой темы. — Уходи. Просто уходи. — прошептала я, зажмуриваясь со всей силы, представляя, словно всё чудесно. Стараясь стереть фразы матери из головы. Мой мозг в огне, чувствую, как рассыпаюсь на маленькие частички, теряя рассудок. Она испуганными глазами посмотрела на меня, затем на пол. Понадобилась секунда, чтобы Рене осознала, что только что вылетело из ее рта. Между нами слишком много напряжения. Мы не можем находиться в одном помещении. — Белла, прости, — прошептала женщина, переступая через осколки ко мне. — Не подходи, — захлёбываясь, выдавила я. — Ты можешь… можешь просто уйти? Ты не увидишь мои слёзы. Я обещала, что той ночью они прольются в последний раз. В последний чертов раз! Мать лишь взглянула на свои ноги, схватила сумку и, не поднимая головы, устремилась в сторону двери. — Белла, я… — только начала она, развернувшись. — Не надо слов, — прервала я, указывая на дверь, стараясь соблюдать зрительный контакт. — Мы ещё увидимся, не знаю когда, но это должно было когда-то произойти. — Что именно? — замирает Рене, вдумчиво смотря на меня. — Наше расставание, — поднимаю на неё заплаканные глаза и замечаю пелену грусти и в ее. — Нам слишком трудно находиться вместе. Дай мне время найти себя. Женщина учтиво кивнула, продолжая путь к двери. Коснувшись ручки, она всё же развернулась ещё раз и сказала напоследок: — Просто позвони, когда захочешь вернуться. Я всегда жду тебя, детка, — с этими словами Рене вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.

***

Рене пропала из виду. Сев на диван, я накрыла руками лицо и замычала, как отчаявшаяся корова на лугу. Вот честное слово, настоящая корова. Семейные драмы — это, по-моему, самая худшая вещь в мире. Нет ничего ужаснее, чем ругаться с близкими людьми. Ведь в разгар ссоры кажется, что ты непременно прав. Но, исходя из личного опыта, могу сказать, что позже окатывает волна сомнения и сожаления о сказанных словах. Но тут, увы, уже ничего не поделаешь. Тема смерти отца редко затрагивается в нашей семье, именно из-за того, как болезненно я на неё реагирую. Воспоминания того вечера то и дело врываются ко мне во снах, сводят с ума и заставляют ненавидеть себя с каждым днём все больше и больше. Бесконечное колесо ненависти и боли, что преследует повсеместно. Только решаю приступить к уборке, как раздаётся неприятный писк. Кто-то нажимает на звонок. Неужто мать забыла что-то? Оглядываюсь по сторонам, дабы схватить оставленную вещь и вручить матери в руки моментально, не позволяя ей перешагнуть за порог. Звучит ужасно, но только радикальные методы позволят избежать очередной стычки огня и воды. Но в квартире не нахожу ничего, что она могла бы забыть. Поэтому спешу к двери, слегка раздражённая. Но каково мое удивление, когда на пороге я обнаруживаю не Рене, а молодого загорелого парня, что неловко улыбнулся при виде меня — измученной и уставшей. Холодный пот мгновенно окатил все тело, потому что секундой ранее я прошипела: — Ну что опять? Прошипела в лицо незнакомцу, словно напрочь забыла о манерах. И в миг вспыхнула, как красный помидор, небось покрывшись при этом гусиной кожей. — Хотел узнать, все ли в порядке? Я слышал шум, — послышался низкий мужской голос. Парень вежливо ответил на истерический выплеск. Мне сразу стало стыдно за неоправданную грубость к незнакомцу, я залилась краской. Черт подери, спасибо тебе, Боже, за такое чудесное начало дня! Видимо, единственный сосед, который способен на дружеские отношения, будет думать, что я чокнутая психопатка. — Я…я, ну-у-у знаешь.  Черт, что я говорю? — Прости, — снова глупый смешок. Какой позор! Облокотившись о дверной косяк, я попыталась скрыть бардак на кухне. Хотя, кажется, его это вовсе не волнует. Все тело начинает трясти от испанского стыда, а мысли уже обволакивает множество наиглупейших идей избежать дальнейшего разговора. Поскорее закрыть дверь и скрыться за одинокими стенами квартиры. Но вместо неприятной реакции парень заливается очаровательным смехом, вводя меня в полнейший ступор. В Бостоне люди смеются над неловкими ситуациями? В Шеффилде обсмеяли бы, как последнего шута. — Я Зейн, — улыбнулся он, протягивая руку. Зейн одет в обычную белую рубашку, закатанную до локтей, что позволяет разглядеть бесчисленное множество татуировок, усеивающих его руки. Впервые встречаю такой разительный контраст в одном человеке: лучезарная улыбка и обильное количество чернильных узоров на теле. Кажется, Изабелла Кляйн — чертов стереотип. — А-а... я, кстати, Белла, — приняв рукопожатие как знак приветствия, ответила я . — Мне мерещится или я слышу британский акцент? — вскинутая бровь и снова эта милая улыбка, медленно вселяющая доверие. А что ответить? Показаться необычной и выдать что-то вроде: «А ты внимательный», либо как всегда затушеваться и промолчать, как запуганная мышка. — Я смотрю, ты любознательный. Какой, к черту, любознательный, Белла?! Какого черта?! Какой же позор. Какой позор! А в ответ снова одобрительный кивок и лёгкая улыбка. Парень, с тобой все нормально? — Вижу, недавно переехала, — подметил Зейн, заглядывая в квартиру. Черт, надеюсь, он не видит всего ужаса, творящегося в ней. — Ах, да, — хмыкнула я, делая вид, что разбитая посуда — сущий пустяк. — Прости за шум. Это все моя мать. Глаза парня на мгновение вспыхнули ярко-янтарным оттенком, словно после моих слов его окатило холодной водой. Но уже через секунду успокоился, приняв прежнее обличие. — О да, как никто другой, — поддержал он, слегка расстроившись. — Вечно выносят мозг, — Зейн снова улыбнулся, но в этот раз что-то его явно смущало. Неловкая пауза. Мы просто пялились друг на друга, надеясь, что кто-то первым прервёт этот контакт. Надо заканчивать эту странную игру взглядов. — Ладно, прости ещё раз! — пробормотала я, наполовину скрываясь за дверью. — Ничего, понимаю. Я, кстати, живу снизу! Если понадобится сахар или позвонить, тебе есть к кому обратиться, — подмигнул он, спускаясь по лестнице. — Ещё увидимся! — помахав напоследок, Зейн удалился. — Увидимся, — пробубнила я, захлопывая дверь, не уверенная, услышал ли он мои слова. Весь вечер ушел на раскладывание вещей. Эта квартира стала больше походить на чей-то дом. Тут вполне уютно. Двухкомнатное жилище с чудесными большими окнами всего в двух кварталах от моей школы — не находка, а чудо. Хоть за что-то спасибо Рене. Все время я думала о том, какое плохое впечатление произвела на соседа снизу, поэтому решила загладить вину и приготовить ему пирог. Я всегда славилась вкусной выпечкой, тем более мой фирменный лимонный торт по рецепту бабушки вскружил голову не одному человеку. Поэтому мой выбор пал именно на него. На самом деле, я бы не стала этого делать, если бы не невероятно приятный и добрый Зейн. Мне нужны друзья и свои люди в Бостоне, почему бы не подружиться с ним? Тем более выпечка приносит мне массу удовольствия. Достав все необходимое, я разложила на столешнице ингредиенты и приступила к готовке. Полтора часа и пирог готов! Упаковав своё творение в картонную коробку, я поспешила на этаж подо мной, предварительно заперев дверь на ключ и по дороге отряхнув остатки муки с джинс. Какая же я всё-таки неряха. Постучав в дверь, я оставалась на месте, ожидая Зейна. Создалось ощущение, словно день поделился на два: стычки с мамой, будто и в помине не было. Уже через минуту дверь распахнулась, и моему взору представился… Кудрявый, высокий и вовсе не Зейн. — Чего тебе? — бросил он, яростно пожирая меня зелёными глазами. Я уставилась на него, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Как обычно в самый нужный момент теряю дар речи. — Ты глухая? — переспросил он, сдвигая брови; его взгляд упал на телефон, что сжимал в руке. Он быстро настрочил кому-то сообщение и снова уставился на меня, ожидая чего-то. — Я…я, — выдавила я, протягивая пирог парню. Он взглянул на картонную коробку, и его взгляд смягчился, я даже могу заметить легкую ухмылку на лице. — Зейн! — крикнул он, оборачиваясь в квартиру, – он так и не впустил меня внутрь. — Зейн! — повторил парень. — Мудак. Не ты, — обратился он ко мне, я лишь кивнула, снова уставившись на свои тапочки. Собравшись с мыслями, наконец смогла выдавить из себя слова. Подняв взгляд на парня, я заметила чудовищную разницу в росте. — Меня зовут Изабелла, — неуверенно пропищав, я протянула свободную руку. — И? — невероятно грубый возглас заставил меня поёжиться. Интересно, что с ним не так? Он уставился на мою руку, не пожав ее. Я нервно убрала ее за спину, прикусив щеку. Наверное, у него нет имени, или он просто ужасно груб. Ещё пару секунд мы неловко смотрели друг на друга. Становилось крайне неуютно, поэтому я решила взять ситуацию в свои руки и добавила: — Хотела угостить Зейна пирогом, он внутри? — мой взгляд проник внутрь квартиры, выискивая нужного человека. Может, я дверью ошиблась? Хотя «грубый парень» окрикивал его, оборачиваясь в сторону квартиры. Он смерил меня вопросительным взглядом, следуя моему взору внутрь квартиры. — Милые тапки, — улыбнувшись, подметил парень, устремляя взгляд на мою обувь. — Определённо милее твоей обуви, — пробормотала я, пялясь на его изношенные сапоги. Через мгновение лицо «грубого парня» исказилось в ухмылке, и он, развернувшись, снова заорал: — Зейн, тут твоя подружка пришла тебя угостить, — неприятный смех заставил поёжиться. Резко ощутила прохладу в одиноком коридоре. — Могу удалиться или я посыльный между вами? — иронично парировал он, доставая телефон и что-то энергично читая. Затем зелёные глаза снова метнулись на меня, при этом он недовольно вскинул брови: — Тут бордель открылся? Я тебя не видел раньше. Простите, что? — Я не шлюха, я соседка. Яростно сжав коробку с пирогом, еле сдерживала себя от едких комментариев, что медленно приходили на ум. — Ого, теперь шлюх называют «соседками», — идиотская ухмылка озарила его лицо, заставляя меня буквально съежиться на месте, сжав кулаки. — Я не шлюха, — повторила, стараясь не продырявить злосчастный пирог от ярости. — Позови Зейна, пожалуйста, ты ужасно… странный, — мое терпение на пределе. Этот кудрявый выводит из себя. — Это не я тебя шлюхой назвал, а ты, — о боже, я действительно сама себя так назвала. — Кого? Зейна позвать? Так я позвал. Видно, у него там другие клиентки. Ты подожди, — передразнил он, играя бровями. — Хотя тебе не кажется, что он не идёт, потому что ты ему нахрен не сдалась? Все, хватит этих игр! — Это было грубо, — прямо заявляю ему, на что он недовольно закатывает глаза. — Да ладно? Спасибо, что объяснила, — хмыкнул парень, облокотившись о косяк двери. — Хорошо... я позже зайду, — бросаю, перед тем как сунуть пирог кудрявому в руки. — Эй, эй! Забери это, — он яростно пихнул несчастную коробку обратно, чуть не уронив. — Осторожнее! — снова отдала коробку ему в руки. — Боишься пирогов? А на вид такой бесстрашный. Парень сощуривает глаза, пристально вглядываясь в черты моего лица. И через секунду намеренно опрокидывает коробку, но я умудряюсь поймать выпавший из неё пирог чуть ли не у самого пола. — Так сложно не быть криворуким?! — вспылила я, полусидя держа в руках остатки моего творения, уже не такого идеального. — В следующий раз будь повежливей, — он иронично закатывает глаза, картинно отряхивая руки. — Хотя, надеюсь, следующего раза не будет. Как можно быть настолько токсичным?! Вскакиваю, все ещё сжимая пирог в руках и резко впечатываю остатки в его футболку, позволяя лимонной начинке красиво сползти по белой ткани. — Приятного аппетита! — улыбнувшись, напоследок кинула я, шагая в направлении лестницы. Сердце бешено стучало, черт возьми, никогда таких вещей не вытворяла! — Черт, ты действительно чокнутая! — прошипел он, скидывая с кофты остатки теста. — Ну, знаешь, что заслужил! Хам! — Я хам?! — удивлённо выкрикнул парень, стряхивая очередной кусок пирога с футболки. Тот упал на ворсистый коврик у входа. — А ты ненормальная! Из меня вырвался нервный смешок. — Ты пожалеешь об этом, шлюха! — Угрожаешь мне? — стою в той же позе, энергично отвечая на его «язвы». — Бля-я-ять, — протянул он, замечая запачканный смартфон. Через мгновение в дверях появился удивлённый Зейн. — Белла! — крикнул он, догоняя меня. Зейн ласково схватил меня за руку, разворачивая к себе лицом. — Что произошло? — недоумевал он. — Твой друг оказался полным мудаком, — улыбнулась я, поглядывая за кудрявым парнем позади. — Гарри? Гарри значит. Слишком милое имя для такого недоношенного придурка. — Да. — Извини за него, ужасно резкий, знаю, — смягчился парень, гримасничая. — С ним лучше поаккуратней, — насторожился Зейн. — Гарри слегка… он очень вспыльчивый и принимает все близко к сердцу. А ещё слегка подвыпивший в данный момент. — Его лучше не злить? — смеюсь, удивляясь предъявам Зейна. Неужели он ТАК плох? — У него тяжёлый период в жизни и… — Забудь. Я всё поняла. В этот момент Гарри зашёл в квартиру, все ещё пыхтя что-то под нос. Кретин. — В общем аккуратней. — Уже знаю, — успокоилась я, улыбаясь из-за комичности данной ситуации. — Спасибо за пирог, спрошу у Гарри, понравилось ли! — пошутил он, спускаясь по лестнице. — Обязательно.

***

На часах десять вечера, у входа стоят два огромных мешка с мусором, от которых исходят не самые приятные запахи. Накинув легкую курточку, я взяла ключи, пакеты с мусором и выскочила из квартиры. Спустившись на первый этаж и преодолев консьержа, вышла на свежий воздух. Меня обдало холодным бостонским ветром, от которого волосы разлетелись в разные стороны. Выгляжу просто ужасно, больше чем уверена. Закинув пакеты в мусорный бак, я стала возвращаться к подъезду, как вдруг что-то сзади шевельнулось. Но, обернувшись, я никого не обнаружила. Показалось, наверное. Но для безопасности ускорила шаг к подъезду, как резко кто-то прижал меня к кирпичной стенке. Я почувствовала ужасную боль в спине, кажется, ударилась копчиком. Могу чувствовать запах сырого камня. Передо мной стоял парень, чьи глаза горели ярко-зелёным цветом. Он прижал меня к стене всем телом, но, чувствую я, это далеко не вся его сила. — О боже, что вам нужно? У меня нет денег! — пропищала я, чувствуя, как леденеют руки от страха. — Чертова шлюха! — прошипел знакомый хриплый голос. Гарри, черт бы тебя подрал. — Тебя учили манерам? — Гарри? — спросила я, пытаясь высвободиться, но хватка слишком сильна. От парня исходил резкий запах алкоголя. Когда он успел напиться? — Ты пожалеешь о том, что сделала, — прошипел мне в лицо он. Я поморщилась. — И когда ты успел накидаться? Он выглядит гораздо более устрашающе, чем тогда в коридоре. Комок застрял в горле. Вот зачем я вечно делаю такие вещи, из-за которых потом влетает? — Отпусти, — застонала я, ощущая его сильную хватку на своей шее. — А что ты дашь взамен? — теперь ухмыляясь, произнёс он, слегка ослабляя силу, позволяя мне дышать. Испуганно смотрю на его руки. В глазах парня читается легкая растерянность, видно, сам не понимает, что творит...