Раз выбрал ты судьбу из сотен судеб, не предавай до самого конца.
(И.А.Астахова)
Первые посланники Аполлона вырвались из своей клетки, опускаясь на землю. Теплые лучи осветили землю своим сиянием, от которого не в силах скрыться сам Аид. Дети Астреи с разочарованием скрылись с небосвода вслед за своей госпожой, дожидаясь следующего появления на территории Зевса. Легкий ветерок трепетал всё вокруг, твердя о том, что пришел день и пора увидеть прекрасное творение сына правителя Олимпа. По лагерю разнесся звук рога, который дает знать о новом дне. С этим звуком жители лагеря покидают свои домики, направляясь в обеденный зал, дабы позавтракать.
Эванс с легкой улыбкой на устах поднимается с койки, чтобы успеть к рассвету, за которым так приятно наблюдать. Каждый может увидеть в рассвете что угодно. Эллиот всегда видел жизнь, появляющуюся с первыми лучами солнца.
Луч щекочет лицо, отчего парень невольно щурится, однако подставляется под ласковый свет, чтобы почувствовать тепло этого мира, что решил отвергнуть его, словно он обуза.
— Красиво. — Где-то над ухом Эллиота раздается девичий голос, и он вздрагивает от неожиданности. Было бы у него сердце, она выскочило бы прочь. — Не думала, что такому балбесу, как ты, может нравится столь прекрасное явление, — с легкой усмешкой лепечет девушка.
— Мне больше нравится закат, нежели рассвет. — Не хочет отводить взгляд, боясь, что все исчезнет и он не сумеет насладиться этим прекрасным мигом.
Закат так прекрасен, что ты не в силах отвести свой взор. Небосвод озаряют последние лучи солнца, окрашивая облака, словно чистый холст, в разные цвета, тем самым рисуя необыкновенные картины, которые можно лицезреть лишь раз.
— Эй, ты вообще меня слушаешь?! — Лишь сейчас Эванс изволил взглянуть на свою собеседницу. Девушка была похожа на птенца, который крепко спал в своем укрытии,
но капля дождя сумела добраться до него, и теперь она совсем не понимает, что происходит. Однако в ее глазах горел ясный огонек.
— Прости, просто мой взгляд устремлен на нечто прекрасное, и мне совсем не хочется омрачать эту красоту, — шепчет Эванс, переводя взгляд на небосвод. Эти слова словно сами сорвались с его уст.
— Ах так, бессердечная скотина? — Девушка недовольно смотрит на белобрысого, словно пытается прожечь его взглядом. Странная привычка, от которой так сложно избавиться, ведь не каждый любит, когда в его глаза смотрят с ненавистью, пытаясь узнать все, что скрывается внутри. — Гореть тебе в адских муках подземного царства!
— Эроба. В мифах древней Греции Ад — это Эроб, не путай. — Эллиот отводит взгляд от неба, в этот момент краски и без того серого мира тускнеют,
для Эванса небо — вторая жизнь. Легким и размеренным шагом парень идет в сторону двери. Так и хочется бросить напоследок что-то едкое и язвительное, однако парень с улыбкой на устах разворачивается. — Пошли, опоздаем на завтрак. — Эванс хотел завести друзей, почему бы не Райт стать его первым другом? Однако девушка делает вид, будто не слышит его. Что ж... это её выбор.
***
Эванс шагает по дорожке, которая вымощена камнем. Лагерь так и завораживает своей красотой, хочется навечно остаться тут, однако ничто не вечно: союзы рушатся, целые виды животных исчезают, люди умирают. Можно избежать множество вещей, однако не смерть.
Мучения.
Смерть.
Потеря.
Это то, от чего нельзя сбежать. Каждый мучился из-за чего-то, и вовсе не важно, из-за чего.
«Как много людей», — думает Эванс, когда доходит до обеденного зала. Мысли превратились в непонятный клубок, в котором нельзя найти здравые мысли.
— Привет. — Перед Эллиотом, словно из ниоткуда, появился юноша. — Ты ведь Эллиот Эванс? — у молодого человека голубые,
словно морское дно, глаза, в них так и хочется утонуть. Эванс уже успел подумать, что эти глаза разбили множество сердец. — Я Перси. Перси Джексон, сын Посейдона. — Он протянул руку для приветствия, хотя была бы воля Перси, он не стал бы знакомиться с новым жителем лагеря, однако дочь Афины может быть очень настойчивой.
— Приятно познакомиться, Перси Джексон. — Белобрысый пожал руку Джексона. Ладонь у Перси теплая, словно он только только что сидел у камина. У Эллиота рука холодная, ледяная, словно он держал ледышку на протяжении нескольких часов.
Эванс отдергивает руку, словно ладонь Джексона обожгла его. Больно. Больно осознавать, что люди обжигаются от твоего прикосновения, вот только не пламенем, а холодом твоей души.
— Что же, Эллиот Эванс, — с легкой усмешкой лепечет Джексон, — чей ты сын? Какой Греческий бог признал тебя, или этого еще не произошло?
Эванс поджимает губу и с обидой смотрит на Перси. Ему совсем не хочется об этом говорить, и уж точно не с человеком, которого знает всего пару минут. Эвансу и без того больно: божественная мать ни разу не приходила к нему, не спрашивала о его самочувствии. Его будто нет для богини. Стоит Эвансу подумать о матери, как внутри, там, где должно быть сердце, становится холодно и больно.
— Эй, ты завис, что ли? — Перси помахал перед лицом Эванса рукой, будто пытаясь вывести из транса. — Я спросил, кто твой божественный родитель? — Стоило Эллиоту приоткрыть уста, чтобы дать ответ, как рядом с Джексоном появилась (на этот раз кареглазый заметил, как она подошла) юная девушка.
Эванс сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Как только парень взглянул в серые глаза девушки, его словно током ударило. Это та юная полубогиня, которую он видел перед тем, как потерять сознание. Именно ее губы шептали: «Держись», — когда сын Аполлона пытался привести его в чувство. Именно ее рука сжимала запястье, словно не желая отдавать Танату.
— Я Аннабет Чейз. — Девушка протянула руку, чтобы поприветствовать парня.
— Эллиот Эванс. — Стоило прикоснуться к столь теплой и живой руке, как по телу словно рой мурашек пробежался. Хотелось отдернуть ладонь, привести дыхание, что сбилось к чертям, в порядок. Время будто замедлилось, секунды превратились в минуты, а минуты в часы. Однако стоило губам Чейз произнести одно слово, которое Эванс даже не разобрал, как время вновь пришло в норму.
— Так значит, сердцеед, — шепнул Джексон, поднимая взгляд куда-то выше головы Эллиота.
— Чего? — буркнул кареглазый. Однако стоило ему поднять взгляд вверх, как он сумел разглядеть голубя.
«Боже, наверное, механизм сломался и кровь плохо поступает к мозгу», — подумал Эванс, смотря на этого чертового голубя. Казалось, что он настоящий, однако нельзя быть таким наивным, откуда тут возьмется голубь, что будет летать ровно над его головой?!
Сотни, как казалось Эвансу, пар глаз устремили свой взгляд на него. Хотелось убежать прочь, только не чувствовать на себе столь жгучие взгляды. Было бы у кареглазого сердце — уже остановилось бы.
— Хватит… — сквозь жгучую боль шепчет белобрысый. Внутри все охватило адское пламя, готовое сжечь заживо все, не оставляя ничего.
— Эллиот, ты чего? — дочь Афины делает шаг вперед к бледному парню, который похож на мертвеца. Блондинка хватает его за локоть и ведет к ближайшему столику. Подростки, сидевшие за столом, начали возмущаться, однако девушка что-то сказала (Эванс не сумел разобрать, что именно) и усадила его. — Как себя чувствуешь?
Боль.
Ненависть.
Страх.
Именно эти чувства пылают внутри, словно яркое пламя. Еще немного, и оно сожжет парня, не давая врачам шанса на установление причины смерти, а если бы у них это получилось — это была бы самая глупая смерть.
— Разойдитесь! — Уилл шагает вперед сквозь толпу, что уже образовалась вокруг Чейз и Эванса.
Для Соласа это обычное дело — вытаскивать людей с того света. Каждый день он спасает жизни, что висят на волоске от смерти, сегодня не исключение.
— Вы оглохли?! — сын Аполлона идет дальше. Первое, что увидел Уилл, — бледное лицо парня. Казалось, жизнь уже покинула его, однако это не так, он не мог опоздать. Блондин пробивается сквозь толпу полубогов, сердце в груди колотится с бешеным ритмом, стоит ему взглянуть на Эванса.
