Mission Impossible

Уже не в первый раз после воскрешения Баффи чувствовала душевное сродство с выжатым лимоном. Или пропущенным через мясорубку. Конечно, наверное, проще было пересчитать те случаи, когда она этого не чувствовала, но сегодня ощущение было особенно сильным. Особенно полным. Усталость. Она текла в ее сосудах вместо крови, пропитывая каждый орган, и гнездилась где-то в самих костях, глубоко-глубоко… На молекулярном уровне? Может, это было частью тех — незначительных — изменений, которые обнаружила в ней Тара? Действительно неявная перемена. Незаметная снаружи, не делающая ее демоном даже, просто… просто превращающая ее в машину. Робота из плоти и… и усталости. Сесть, лечь, встать, шаг, шаг, шаг, сесть, встать… Нет мыслей, нет чувств, нет ничего. Ни-че-го. Пустота. Главное — не забывать притворяться, иначе другие будут огорчены. А когда она огорчает людей — они уходят. «Чушь. Посмотри правде в глаза — они уходят в любом случае», — издевательским шепотом подсказал внутренний голос. «Нет, неправда», — хотела она возразить, но разговаривать с собой было бы совсем плохим признаком, а ей и так хватало «приятностей» в жизни. Кап-кап-кап. Баффи тряхнула головой, прогоняя туман. Сок, который она наливала в чашку, давно миновал края, растекся неровной лужей по столешнице и стекал теперь вниз. Отличная концентрация внимания, похвалила она себя. Осталось продемонстрировать то же самое на патрулировании и… И ее опять вернут. Нет, выход закрыт, она здесь навсегда, поймана в ловушку, запечатана, как в могиле. Может, она так и не выбралась?.. Вздрогнув, она перевернула чашку. Та прокатилась, звеня, по столешнице и с громким стуком свалилась в раковину. Сок вылился. Черт. Наверное, стоило пойти спать. Уиллоу и Дон давно уже поднялись наверх и наверняка спали сном праведных (и нет, Баффи не собиралась думать о том, как совесть позволяет это ее лучшей подруге, — о некоторых вещах лучше не задумываться никогда; проблема в том, что таких вещей со временем становилось все больше и больше). Ей бы тоже пора. И не то чтобы не хотелось… Чего ей не хотелось на самом деле, так это просыпаться. Начинать новый день, полный старого дерьма. И с каждым днем… Да что там! С каждым часом его количество, кажется, только прибывало. Теперь еще и неведомый монстр вдобавок к этому нелепому происшествию со Спайком и Тарой… Увы, но надежды разобраться с обменом быстро не оправдались от слова совсем. То есть катру-то Тара приготовила, даже без помощи Уиллоу, и использовать ее тоже получилось. И вот, когда все радовались тому, что хотя бы одну проблему удалось решить, и прикидывали, с какой бы стороны подступиться ко второй, все (как обычно) полетело к чертям. Спайк к этому моменту уже ушел (и Баффи надеялась, что он правильно понял ее многозначительный взгляд и будет дожидаться в своем склепе как послушный вампир), остальные тоже собирались расходиться, сообразив, что разумные идеи с большей вероятностью посетят их свежие головы. Баффи почти не слушала, какие именно предположения выдвигались по поводу новой угрозы — мысленно она была уже где-то на полпути к Рестфилдскому кладбищу, и каждая новая озвученная идея вызывала лишь очередную вспышку раздражения. И Тара… Тара казалась странно беспокойной. На какое-то мгновение Баффи даже показалось, что та собиралась броситься вслед за Спайком, когда он выходил из магазина. И потом все не могла найти себе места, курсируя от стола к лестнице и обратно и то и дело жалостливо, как потерявшийся щенок, поглядывая на входную дверь. Когда вокруг Тары начали закручиваться серебристые полупрозрачные ленты, Баффи заметила это первой — потому что наблюдала за ней, почти не отрываясь. Спустя всего несколько секунд белесое облако скрыло ведьму полностью. А затем из начавшего рассеиваться так же быстро, как и возник, тумана прозвучало знакомое: «Кровавый ад!», подтвердив, что их удача сегодня не то что закончилась, а даже не начиналась на самом деле. Еще минут через двадцать в магазин, сопровождаемая шелестом черной кожи и запахом табачного дыма, тихо вошла Тара. Игнорируя хор вопросов и восклицаний, она прямой наводкой прошествовала к Спайку, устало опустилась на лестничную ступеньку рядом с ним и мрачно заявила: — Мы попали. — Да что ты говоришь, детка, — кисло пробормотал он, безуспешно пытаясь пригладить чересчур длинные волосы, которые Тара успела распустить за время своего недолгого возвращения в родное тело. Затем, потеряв терпение, раздраженно дернул за упрямо лезущую в глаза прядь, зашипел от боли и выдал длинную череду ругательств, половину из которых Баффи, кажется, никогда прежде не слышала. Но, вспомнив свои накрывшиеся медным тазом планы, согласилась с каждым словом. Все это и вправду претендовало на статус суперотстойного облома недели. Впрочем, ничего нового в общей картине ее жизни. После все еще какое-то время обсуждали, куда поместить парочку ведьма-вампир на тот случай, если с ними произойдет что-то еще. Что может произойти, никто сказать не мог, отчего неведомая опасность казалась еще страшнее. Кончилось все тем, что Спайк и Тара переглянулись, едва заметно кивнув друг другу, послали всех (эту часть взял на себя Спайк, но ощущение было такое, что он озвучивает их общую позицию) и ушли. Вместе. Баффи не знала, кто удивился больше: Уиллоу или она сама, учитывая, что в качестве одного из вариантов предлагалось устроить их на ночевку в ее доме. Конечно, в текущей ситуации Спайку ничего не светило, но почему-то ей казалось, что это не становило бы его от использования такого удобного повода помозолить ей глаза, да еще и с перспективой всласть подоставать неприличными комментариями и предложениями. Вместо этого он ушел неизвестно куда. С Тарой. А Баффи стояла в два часа ночи посреди кухни, невидяще смотрела на оранжевые лужи разлитого сока и думала, что, пожалуй, согласилась бы сейчас даже на двусмысленные шуточки, которые всегда с такой легкостью доводили ее до бешенства. Но лучше уж бешенство, чем это неумолимо растущее внутри ощущение. Не пустоты, нет — будто даже пустота внутри существует отдельно от тебя. *** Спайку снились поля. Бескрайние поля под ярким палящим солнцем, которое не вызывало привычного страха… Лицо женщины, незнакомой, но все внутри твердило: «Мама», и он чувствовал всепоглощающую любовь каждой частичкой своей души… Другие лица, в которых он без труда читал презрение и даже ненависть, но что-то утверждало: «Семья», и он не способен был вымолвить ни слова, только склонял пониже голову, заслоняя заплаканное лицо длинными волосами… Ему снились ночи, размытые алкогольной дымкой, до краев полные горьким натужным весельем и отчаянной потребностью забыть… Ему снилась жизнь, чужая жизнь, и, едва проснувшись, с бешено стучащим сердцем, он с неестественной, пугающе непоколебимой уверенностью мог сказать — чья. *** Таре снился город. Кирпичные дома, мощеные улицы со снующими по ним конными экипажами и густые туманы с запахом реки… Высокие шкафы, заполненные книгами, запах типографской краски и бесконечность миров, создаваемых словами… Долгие вечера, наполненные присутствием единственного любимого существа во всем мире и — необъяснимо, но безошибочно — ощущением невозвратимой потери… Смех… Без радости, но с жестоким удовольствием в каждой ноте. «Он настолько ужасный поэт, что его называют Уильям Кровавый!» «Да железнодорожный костыль в голову приятнее, чем слушать его вирши!» «Как пожелаешь, приятель…» Ей снились ночи, выкрашенные в красный. Бешеным потоком захлестывающая свобода, которую она пила жадными, захлебывающимися глотками, так же, как кровь, и одуряющее ощущение силы, страсти, жажды — взять все, без остатка, и отдать тоже, любовнице, врагу — неважно. Главное — заставить каждый нерв звенеть в пьянящей пляске со смертью… Ей снились залитые искусственным светом залы и темные подворотни, шумные города и ветхие развалины, люди и не люди… Картины сменяли друг друга, больше, больше, больше… Слишком много… Она тонула в чужой жизни — и не-жизни, — и, едва проснувшись с распахнутым в судорожной попытке вдохнуть ненужный воздух ртом, с неестественной, пугающе непоколебимой уверенностью знала — в чьей. *** — Хм, никогда не замечал за собой склонности к лунатизму, — протянул Спайк, чуть хмурясь и глядя на нее настороженно, почти с опаской, — но, если память мне не изменяет, засыпал я не здесь. И мы вчера не пили. Да, они и вправду не пили. После всего, что произошло, вечером, а точнее ночью уже, все, на что их хватило, — захватить запас крови и одежды из склепа, добрести домой и повалиться на доступные спальные места. И да, Спайку вчера достался диван в гостиной, выполнявшей по совместительству функции столовой и кухни в ее маленькой квартирке. Сейчас же он лежал рядом, повернув к ней голову, и, судя по таящейся в глазах растерянности, о том, каким образом оказался в ее постели, имел не больше представления, чем она. Возможно, Таре бы следовало порадоваться, что перед сном ей удалось, игнорируя его громкие возмущения, упаковать их обоих в пижамы (и что сейчас они были все еще на них), но это не казалось существенным — во взгляде Спайка не было ни капли сексуального интереса, как и в его присутствии не чувствовалось ничего… непристойного или просто неправильного. Наверное, дело было в том, как он сейчас выглядел, — ощущение было такое, словно она вообще одна, точнее, как бы странно это ни звучало, сама с собой. Комнату наполнял тусклый свет, и Таре не надо было оборачиваться к окну, чтобы знать, что солнце только-только взошло, — она чувствовала это, каким-то неведомым, отсутствующим у людей шестым чувством. И несмотря на задернутые занавески, все внутри требовало спрятаться еще дальше. Вздохнув, она принялась выпутываться из сбившегося к ногам одеяла. — Ждешь, что я тебе что-то тут подскажу? — спросила, не глядя. Шуршание ткани за спиной и движение матраса подсказали, что ее нежданный компаньон тоже встал. — Не то чтобы я на это рассчитывал, но было бы приятным исключением. — Вот и не рассчитывай. — А ты сегодня просто образец хорошего настроения, Глинда, — хмыкнул Спайк, направляясь к шкафу. В голосе не было раздражения, лишь умеренное любопытство. Тара уронила голову на ладони, запуская пальцы в короткие, разлохматившиеся за ночь пряди. — Это… сны. — Сны. Это был не вопрос. И не утверждение. Скорее, попытка осознать, что услышанное действительно было произнесено, не показалось. Или отчаянная надежда на то, что таки показалось. — Мне снилось… — Я видел во сне твою семью, — перебил Спайк поспешно, словно меньше всего на свете желая узнавать, что же именно видела она, — отца, брата. Мать тоже, я так думаю. У нее были короткие темные волосы, такой же, как у тебя, цвет глаз и родинка над губой. Она подняла на него напряженный, с отблесками зарождающейся паники взгляд и кивнула. — У тебя акцент пропал. — Точно. А у тебя появился. — С этим нужно что-то делать. И как можно скорее. Страх в его глазах отзеркаливал ее собственный. Оба знали, что речь, конечно же, не об акценте. *** Уже полчаса Спайк пытался выйти из квартиры. Тара настояла, что ей нужно появиться сегодня на лекциях, а ему все равно нечем было заняться до вечера, так что он согласился, даже не пытаясь устроить сцену по этому поводу. Все равно она знала бы правду: насколько тяжело ему сказать «нет» тем (немногим, к счастью) людям, которые ему небезразличны. Если допустить, что ее сны были хоть вполовину такими же детальными и приближенными, как его… Нет, об этом думать точно не стоило, иначе впору было бы выходить на солнце. Образно говоря, учитывая, что сейчас даже прямой солнечный свет грозил ему в худшем случае чересчур сильным загаром. Как бы там ни было, но на его согласии все и закончилось. Ну, то есть он прошел всю полагающуюся человеку утреннюю рутину и был готов отправляться, но тут Тара предложила выпить еще чаю. Потом ей захотелось поправить ему макияж, хотя Спайк был уверен, что более чем сто лет практики на Друсилле обеспечили его вполне достаточным опытом в этом деле. После этого она посчитала необходимым повторить (в четвертый раз!), какие именно лекции ему предстояло посетить, имена преподавателей и студентов, с которыми он с наибольшей вероятностью мог столкнуться, и… И на этом его терпение лопнуло. — Давай посмотрим правде в глаза, детка, ты не хочешь, чтобы я уходил. — Мне правда нужно побывать на этих лекциях! Ну, хотя бы чтобы меня там хотя бы увидели, это важно. — Верю. Только что-то внутри тебя очень и очень сильно против того, чтобы мы разделялись на больше времени, чем нужно на поход в душ. Впрочем, не удивлюсь, если через несколько дней — если, в соответствии с нашей «потрясающей» удачей, мы еще не разберемся со всем этим дерьмом до тех пор, — нам и туда придется ходить только вместе. И ему даже не надо было видеть ее кивок, чтобы знать, что он прав. Потому что то же самое нечто так же настойчиво требовало от него остаться. Быть рядом с ней, как можно ближе. Наверное, все было бы проще, если бы это имело хоть какое-то отношение к сексу. Но оно не имело. — Я не могу пойти с тобой, — пробормотала она наконец, тревожно поглядывая на плотно занавешенное окно, за которым сияло яркое калифорнийское солнце. — Да уж, вот когда бы пригодилось это гребаное кольцо Амары… Угораздило же Истребительницу так бездарно его угробить. — И что будем делать? — Ждать вечера. И надеяться, что ваша Скуби-банда найдет решение уже сегодня. — Еще скажи, что ты в это веришь, — фыркнула Тара. — Можно помечтать. Не то чтобы у нас были другие варианты. Если у тебя, конечно, не припрятано где-нибудь еще одно кольцо Амары. Нет? Какая жалость… Тара швырнула в него морковку, которую собиралась почистить и, по его жуткому подозрению, скормить ему же. Да, со всей этой хренью следовало разобраться как можно быстрее, потому что если не странные сны и не менее странная потребность в присутствии (своего настоящего тела или именно Тары — неясно), то здоровое питание уж точно имело все шансы его доконать.