Barricade

Евгений плачет. Он плачет уже некоторое время. Йен не знает как долго. Йену нужно встать. Он должен успокоить Евгения. Ему надо проверить их припасы, проверить ловушки. Существует миллион и одна вещь, что ему нужно сделать, и мысль о них тянет Йена вниз, будто он одет в свинцовое одеяло, которое делает невозможным все, кроме лежания тут. Евгений ковыляет к Йену, наклоняется и тычет в лицо Йена маленькими пальчиками, его личико красное влажное от слез. — Па-пааа, — скулит он, его голос ввинчивается в уши Йена как дрель. — Паа-пааа, ку-шаать. Йен устало закрывает глаза. Он уже бывал таким раньше. Это самый депрессивный из депрессивных дней, когда ничего не делается, кроме как лежания в постели, чувствуется задачей для Геркулеса, а он просто хочет послать целый мир. Йен знает, что Ев страдает из-за этого, но знание не мотивирует как должно. Мысль о зависимости Ева просто еще больше давит на него, затрудняя дыхание и жрет, пьет энергию из него. Его глаза все еще закрыты, Йен чувствует, как Ев прижимается горячей щекой к его лбу, слышит глухой шум шлепания Ева на пол, когда тот неуклюже садится. Затем Ев дергает его волосы, болтая голову Йена вперед и назад. — Па-паа, ку-шаать, — жалуется он нараспев, каждый слог приурочен к толчку или тяге головы Йена. — Па-паа, ку-шаать, Па-паа, ку-шаать, Па– — Заткнись, Ев! — взрывается Йен, грубым и решительным голосом. Пальцы Ева немедленно оставили его волосы, но Ев не начинает плакать снова, как ожидает Йен. Вместо этого он просто сидит. Йен может слышать короткие вздохи, обиженные и огорченные и… испуганные. Блять, напуганный. Напуганный Йеном. Это назойливое чувство вины, в конце концов, заставляет Йена двигаться, садиться, обхватывать Ева руками, обнимая его скованное мелкое тельце. — Прости меня, — шепчет он, его пальцы крепко цепляются за слишком большую одежду Ева.- Мне так жаль, Ев. Я не должен был кричать. Ев остается скованным, но это больше уже похоже на упрямство, чем на страх. Медленно, Йен размыкает объятия, отталкивает малыша назад так, чтобы он мог заглянуть ему в глаза, и собирает немного вялого усилия, чтобы выдавить улыбку на лице. — Принести тебе немного еды, а? Он рад видеть недовольно надувшегося в ответ Ева. Недовольство означает отношение. Недовольство означает, что Ев не боится. Йен усаживает Ева на матрас на полу, и следует в угол комнаты, проверить запасы. Он нашел дом с подвалом, что имеет два входа: люк внутри дома, и комплект дверей наружу. Он накрыл люк ковром, припарковал машину у передней наружней двери, чтобы скрыть их от поверхностного взгляда, а потом разбил окна автомобиля, снял шины, чтобы никто не пытался ее украсть. Они здесь уже несколько недель. Йен не уверен как именно долго. Это хуже, чем идеально — сырость подвала заставляет Ева кашлять, и тут начинает холодать. Но подполье приглушает звук плачущего Ева, и Йену не нужно беспокоиться о баррикадировании окон. Когда орда зомби проходит сквозь город, Йен тихо блокирует обе двери изнутри, строит форт из одеяла, чтобы еще больше скрыть их звуки, и прячется с Евом, пока орда не прошла. Иногда это занимает дни. Вначале им повезло, что когда у Йена кончились лекарства и снова началось возвращение болезни, его поразила маниакальная фаза, а не депрессивная. Маниакальная фаза была опасна, но депрессивная могла стать смертельной. Маниакальный Йен относился к новой реальности как к игре, нелепо рискуя еду и припасы, держал Ева счастливым, напевая песни и играя с ним. Маниакальный Йен установил временный резервуар для дождевой воды на крыше здания, тщательно собрал еду в заботливо сложенные пайки. Маниакальный Йен убивал десятки и десятки, и десятки зомби, весело свистя, когда разбивал их гнилые головы бейсбольной битой. Маниакальный Йен имел четкий план, точно знал, как он выживет. Это всегда одно и то же. Маниакальный Йен выписывает много счетов, которые депрессивный Йен не оплачивает. Йен находит банку спагетти в соусе на вершине уже маленькой и неряшливой груды еды, что осталась. Он открывает ее, кладет поверх маленькой походной печки, которую он нашел, чтобы разогреть. Ев ковыляет от кровати, садится рядом с Йеном, наблюдая за медленной готовкой спагетти. Он любопытно тянется пальчиками к пламени, и Йен ловит их прежде чем они окажутся слишком близко. — Замерз, приятель? — спрашивает он. Он обхватывает маленькие ручки своими большими, подносит их ко рту и выдыхает на них несколько раз. Ев ерзает и ухмыляется. Он качается вперед и начинает пытаться подражать Йену, надувая щеки и дуя на руки Йена. Спагетти начинают пузыриться в банке. Пару недель их пребывания здесь, Йен приготовил спагетти в день, когда Ев показал себя, выражаясь нетактично, настоящим мелким говнюком. Истерики и обиды весь день. Кажется, в его словаре существует всего одно слово «Нет!». Злобно пиная Йена в живот, когда Йен пытался обнять его. Наконец, подняв его настроение, Йен устроился на ночь и приготовил Еву маленькую миску спагетти. Демонический ребенок взглянул на него, издал пронзительный визг неповиновения, а потом ударил по миске так сильно, что она пролетела через всю комнату. Йен убил четырех зомби, чтобы достать спагетти. Его чуть было не укусили. Он посмотрел на рассыпавшееся по полу спагетти, перевел взгляд на самодовольное выражение лица Ева, и чуть не ослеп от ярости. Он схватил Ева за плечи, потряс его, закричал ему прямо в лицо — самый ужасный поступок. Он не был уверен, как много Ев понял из высказанного, но Йен никогда больше не сможет забыть о том, как тогда мальчишка смотрел на него, как он съежился. Это так сильно пугает Йена. Больше чем зомби. Больше чем банды, блуждающие по окрестностям Чикаго. Больше чем голод и холод, и болезнь. Он боится, что проебет это, что он разрушит жизнь ребенка, потому что он недостаточно хороший человек. Спагетти уже брызгаются. Йен поспешно вытряхивает себя из оцепенения, выключает плиту, оставляя за собой только тусклый свет флуоресцентного фонарика в углу комнаты, куда Йен должен снова вернуться. Он наливает еду ох-как-осторожно в миску Ева, скребет внутри банки, убедиться, что вылил абсолютно все. Обычно запах будит его голод, но депрессия гасит энтузиазм Йена по поводу еды. Он может слышать ворчание в животе, знает, что тот пустой, но у него нет желания поесть. Это одна из немногих привилегий днищенского периода. Ев машет ручками, пытается схватить миску, Но Йен держит ее вне досягаемости. — Надо дать остыть, мелкий, — объясняет он. Он мягко дует на нее, пар расплывается и дрожит под его дыханием. Через пару минут Йен проверяет ее мизинцем, решает, что температура нормальная, и начинает кормить Ева. Тут немного о том, как они живут сейчас: им нужен каждый кусочек добытой еды, который означает, что выживание зависит от того, сможет ли Йен накормить малыша и сделать так, чтобы как можно больше еды оказалось внутри, не прошло мимо рта. Они устраивают игровое шоу из этой задачи. Ев дразняще пыхтит с полным ртом спагетти и соус стекает по подбородку. Йен вздыхает, поспешно складывая руку лодочкой под ним и ловя соус прежде, чем он упадет. Как только Ев проглотил спагетти, Йен тщательно зачерпывает пальцами соус, вкладывает их в его рот, конечно делая так, что Ев проглатывает. Ребенок чмокает заляпанными оранжевым губками, потом широко открывает рот для очередных спагетти, демонстрируя молочные зубки. Сейчас их стало больше. Йен знает, что должен почистить их или типа того, но они, в конце концов, выпадут, правильно? Больший приоритет был в попытке удержать Ева тихим при прорезывании зубов. Йен нашел наверху бутылку виски, спрятанную в ящике стола, и натирал им десна Ева, чтобы успокоить боль. Моника говорила ему, что Френк делал так для него и Фионы, и Липа, когда они были детьми, а принятие родительских советов от Френка Галлагера наверняка не унизит Йена, трюк помогал удержать Ева тихим. Черт, он не был бы Милковичем, если бы не мог сладить с выпивкой. Ев приканчивает спагетти и Йен начинает кропотливо выскребывать оставшийся соус ложкой, поощряя Ева прикончить и его — даже несмотря на то, что ребенок полностью наевшийся и сонный. Впоследствии, Йен вылизывает миску начисто. Он пытался заставить Ева делать так, но большая часть попыток заканчивалась кусочками по всему лицу. Йен, очищая, поднимает Ева, вручает ему чашку стерилизованной дождевой воды и, конечно, наблюдает, как тот выпивает ее. Своеобразный туман депрессии рассеивался. Забота о Еве помогает. Дает Йену как-то сосредоточиться на внешнем, заставляет его чувствовать, что, может быть, он не совсем проебывается. Ев выхлебывает последнюю воду, громко отрыгивает. Он немного покачивается, выглядя сонным. — Готов вздремнуть, приятель? — спрашивает Йен. Выдернутый из полудремы, Ев широко открывает глазенки, поднимая бровки. В этот момент он выглядит так похоже на Микки, что это заставляет Йена выдохнуть. Вдалеке звучит пальба. Ев не обращает внимания, не зная этого звука, но Йен застывает. Слушает. Проходят секунды. Потом еще пальба. Йен перемещается, тяжесть депрессии все еще болтается на шее, как жернов, но необходимость дает ему энергию для движения. Он хватает фонарик, дважды проверяет замки, потом поспешно начинается строительство укрытия из одеяла над матрасом. Он может слышать шаркающие шаги, накатывающие над головой. Выстрелы привлекают зомби, и они собираются вместе в группу, когда проходят по городу. Прилагая нарочитое усилие, не позволить Еву заметить его панику, Йен поднимает малыша и бережно несет его к крепости из одеяла. Сейчас Ев кажется таким тяжелым, или возможно Йен ослабевает. Вероятно, верны обе причины. Ныряя между простыней, Йен кладет Ева на матрас и накрывает его тонким одеялом, складывая его, чтобы сделать теплее. Рычание и стоны, и шаги над головой становятся громче. Ев немного капризничает и Йен утихомиривает его. Утещающе поглаживает малыша по голове, наблюдает с облегчением. Как глаза Ева начинают смыкаться. Йен знает, что должен оставаться бдить, из-за зомби поблизости, но даже простое действо кормления Ева выматывает его. Он растягивается на матрасе, закрывает глаза, и позволяет звукам нежити усыпить его.