Barricade

В комнате реально, реально воняет. Микки типа уже привык к этому, после трех-то дней, настолько, насколько ему позволяет его обоняние. Три парня и малыш, в ловушке спертого пространства в течение трех дней, ссанья и сранья, и (в случае Йена) блевания в опустошенный ящик от комода, который они установили в углу комнаты. Это густая агрессивная вонь, и матерчатые маски, которыми они закрыли лица, не спасают от этого. — Нахуй это, — говорит Игги примерно в четырнадцатый раз, решительно вставая и направляясь к двери. В четырнадцатый же раз, Микки покидает кровать и встает у него на пути. — Тебе лучше сесть, нахер, обратно, пока я не разбил тебе коленки, — рычит он, зная, что угроза не слишком весома. Даже просто стоять для него все еще утомительно. — Я хочу свой проклятый крэк, — жалуется Игги. — Я в завязке, нахуй, несколько дней! — Ага, когда в последнее раз такое случалось? В начальной школе? Смирись. — Когда мы уже сможем выйти? — Еще двенадцать часов, — отвечает Йен из угла, куда отводил в туалет Ева. Он вытирает малыша как можно лучше тряпкой, потом поднимает его. Ев одет в одну из старых Миккиных маек без рукавов, которая падает вниз, прикрывая ноги словно платье. Он, кажется, обревелся до изнеможения, лениво-устало приваливается головой к груди Йена. — Просто подождем еще двенадцать часов, — говорит Йен. — Потом я выйду и проверю. — Нахуй это! — огрызается Микки. — Игги сможет выйти, если он охуеть как отчаялся. — О, прекрасно, выбери своего парня, а не ебучего брата! Это были несколько напряженных дней. После того, как он закончил запечатывать комнату, Йен по-настоящему заболел. Должно быть, вдохнул немного ядовитого газа, и несколько первых часов, он ничего не мог делать, кроме как лежать, держась за голову, плача от боли. Микки, все еще болезненный после укуса, не мог ничего сделать, и беспомощность чуть не свела его с ума. Ев истерично вопил и был передан Игги, для попытки утешить, что у того получалось не так уж хорошо. Оглядываясь назад, адская абсурдность этого почти смешила. Следующий день был днем тихого страдания, прерываемого только нервораздражающим звуком включающегося и выключающегося фонарика. Йен, оправившись от последствий отравления газом, все еще страдал от симптомов мании и, кажется, не мог перестать двигаться: расхаживая вперед-назад, отжимаясь и приседая, навязчиво отслеживая, как много остается у них воды и пищи, заклеивая воображаемые трещины в стенах последней изолентой. Микки колебался между симпатией к Йену и желанием сломать ему ноги просто затем, чтоб тот оставался на месте долбанные пару секунд. Даже запаха в комнате и опасности снаружи было мало, чтобы придушить безудержное либидо Йена, хотя, к его чести, он пытался держать его под контролем. Микки проснулся ночью, с храпящим Игги с одной стороны и с Йеном, лежащим к нему спиной, с другой стороны, и понял, что его разбудило, тихие движения дрочащего Йена: быстро двигающийся кулак, дрожащее плечо, неровное дыхание. Помня о необходимости не разбудить брата, Микки прижался ближе к спине Йена, поцеловал его сзади в шею, и Йена пробило в яростно-жестком оргазме — прикладывая все усилия, чтобы оставаться тихим и безмолвным. Они были заперты в этой комнате уже третий день. Укус на руке Микки зудел, как сумасшедший, что, как сказал Йен, означало, что он исцеляется, но это не сделало его менее, блядь, раздраженным. Они все были взвинчены, напряжены, готовы были наброситься друг на друга из-за любой мелочи. Хорошо, что в комнате не было оружия, или кто-нибудь определенно был бы уже застрелен. По-видимому, смирившись с дальнейшим ожиданием, Игги падает на пол, спиной к двери, закрывает глаза. Йен сажает Ева на полу, так что малыш может продолжить играть со старым пультом управления машиной (минус отмотки) — единственной игрушкой в комнате. Микки снова усаживается устало на кровати, и Йен присоединяется к нему, проводит костяшками пальцев по щеке Микки нежным жестом. Микки закрывает глаза и тянется за движением. — Выглядишь лучше, — тихо проговорил Йен. — Как себя чувствуешь? — Дерьмово, — ответил Микки, — Но больше как обычное дерьмово, чем предсмертное хреново. — Он взглянул Йену в лицо. — Как ты? Йен пожал плечами. — Худшее прошло в первый день. Я не думаю, что вдохнул много той штуки. — А… — колеблется Микки. — Депрессия? Проблеск чего-то, что Микки не смог разглядеть, проходит сквозь эмоции на лице Йена. — Тяжело, — признается он. — Быть взаперти. Я почти хотел бы быть на спаде. По крайней мере, тогда я не прочь валяться в постели весь день. Микки кивает. — Ну, когда Игги получит свой крэк, ты сможешь достать свои лекарства тоже. Йен отводит взгляд. — Ты ведь возьмешь их, правда? — надавливает Микки, повышая голос. — Я чуть не умер, добывая для тебя это дерьмо. — Ага, и если бы я не был маниакальным, возможно я был бы мертв. Я не смог бы придумать запечатать комнату от газа. Не смог бы даже пережить первые недели с Евом без нее, — поспешно говорит Йен, что заставляет Микки думать, что это подготовленная речь или, по крайней мере, что-то, о чем Йен думал приватно некоторое время. И вот тогда это накрывает его. Что-то, что он никогда по-настоящему не ценил, когда он пытался заставить Йена принимать лекарства в первый раз. Йен говорил: — Я ненавижу таблетки, — и, да, это имело смысл, со всеми этими дерьмовыми побочными эффектами. Но это нечто большее, Микки теперь понимает. — Тебе это нравится, — упрекает Микки без жара в голосе. — Разве нет? Йен отводит взгляд. Он молчит некоторое время. Потом говорит: — Я знаю. Это болезнь. Но я не чувствую себя больным. Я чувствую себя непобедимым. Микки размышляет об этом про себя, борется с новым пониманием жизни Йена, пытается представить, каково это — чувствовать себя непобедимым, непреодолимым. Похоже на действие реально крутой наркоты 24/7. В том новом мире, котором они живут, Йен может быть прав; этот выбор может спасти твою жизнь. Или убить тебя. Ход его мыслей прерывается звуком снаружи, приглушенным заколоченным упакованным окном, но, тем не менее, узнаваемым: двигатель. Нет, больше чем один. Транспортники поднимаются по дороге, хрустя приостановке снаружи дома. — Дерьмо, — шипит Микки, передвигаясь по кровати, желая больше всего, чтобы у него было оружие. В комоде есть набор кастетов, но это все, что касаемо вооружения. — Тихо будь, — медленно произносит Йен. — Может, они уйдут. Громкий бах во входную дверь. Не звук кого-то стучащего; звук кого-то ломящегося. Пауза, затем второй удар, и тут же Микки слышит, как крушится, открываясь, входная дверь, звук ботинок, бухающих по половицам, когда люди входят в дом. Снаружи неразборчивые голоса. Люди поднимаются по лестнице. Открывают дверь в спальню Мэнди. Потом кто-то говорит, прямо снаружи: — Тут одна заблокированная. — Блять, — бурчит Игги, отползая от двери, ретируясь в угол комнаты. — Хей, — зовет мужской голос. — Если там кто-то живой, отзовитесь сейчас. Йен и Микки обмениваются взглядами. Микки трясет головой. — Нахуй иди! — кричит Йен. — Мы уже приняли Иисуса Христа как нашего Господа и Спасителя! Микки с отчаянием роняет голову на сложенные руки. Снаружи тишина. Потом тихое ворчание. Потом дверная ручка поворачивается и дверь немного перекашивается, когда кто-то толкает ее снаружи. Затем с громким треском отделяющегося от дверного проема скотча, дверь распахивается, и солнечный свет заливает помещение, временно ослепляя Микки. — У меня тут трое, нет, четверо живых. Здесь ребенок, — слышит Микки, пока протирает глаза. — Сходи за переписчиком. — Обращаясь к ним, мужчина произносит: — Здесь кому-нибудь нужна медицинская помощь? — Ага, тебе, примерно через десять секунд, — сердито отвечает Микки. — Вломились в мой, блять, дом, я предоставлю тебе медицинскую помощь… — ему наконец, удается проморгаться от пятен в глазах, и, скосившись на человека в дверном проеме, видит военную форму. Офицер не впечатлен угрозами Микки. — Сэр, мы здесь не для того, чтобы вредить вам, — произносит он. — Вы, блять, газом травили нас! — кричит Йен, заключая Евгения в кольцо рук, словно подчеркивая сказанное. — Вы травили газом гражданских! — Было принято решение задействовать химоружие для устранения угрозы зомби в городе, — отвечает солдат, в чем подозрительно угадывается отрепетированная речь. — В нашем прогнозе указано, что в Чикаго было минимальное количество выживших, а используемый химикат имеет низкий уровень смертности среди живых. — Низкий уровень смертности, — повторяет Йен голосом, в котором Микки распознает опасность. — Да. У нас есть лечение для всех, кто пострадал. Прежде чем Микки может придумать ответ на это, снаружи слышатся шаги и первый солдат отступает, позволяя войти в комнату другому солдату, сопровождающего суетливую женщину среднего возраста с планшетом и волосами, собранными в пучок. — Полные имена и даты рождения, — бодро говорит она. — Имя Иди, отчество На, фамилия Хуй, — отвечает без заминки Микки. Женщина поднимает взгляд от планшета, не впечатлившись. — Чем скорее вы назовете свои имена, тем быстрее мы уйдем. Ну, хорошо, звучит как отличная сделка. — Микки Милкович, — досадно вызывается добровольцем Микки, и оттарабанивает день рождения. — Майкл… Милкович… — Не Майкл, тупая сука, Микки. Женщина снова поднимает взгляд, со скучным выражением. — Мне нужно твое полное имя. — Прекрасно. Михайло Милкович. Пишется М-И-Х… — Я знаю, как это пишется. Ты? — она тычет ручкой в направлении Йена. — Эм, Йен Галлагер. — Йен приподнимает Ева на руках. — Это Евгений Милкович. — Дата рождения? Йен отвечает им, и Микки втайне рад, что Йен знает, когда Ев родился, потому что Светлана единственная могла знать, а она, вероятно, блядь, сдохла. — Ты? — спрашивает переписчица, тыча ручкой на это раз в Игги. Тот нервно ерзает. — Игорь Милкович. — Тебя зовут Игорь? — неверяще восклицает Йен. Игги вызывающе поднимает подбородок. — Ага, и чо с того? — Как того пиздатого горбуна из Франкенштейна? — Нахуй иди! — Дата рождения? — прерывает переписчица, звуча раздраженно. Как только Игги называет дату, переписчица не оставляет их прямо сразу, как обещала. Она строчит еще несколько заметок на своем планшете, затем поднимает взгляд. — Порядок. Кто-нибудь в этой комнате был укушен? — Нет, — быстро произносит Йен. Но Микки — как есть идиот, как чертов недоумок, нервно тянет вниз правый рукав. Один из солдат срисовывает движение. — Извините, сэр, — говорит он, шагая вперед, вежливость слов противоречила грубости, с которой он хватает руку Микки, дергает его рукав. При обнаружении укуса, его хватка становится болезненной. — Этот, — передает он через плечо. — Отпусти его! — кричит Йен, перемещая Ева на пол и перепрыгивая кровать, чтобы попытаться оттащить солдата. Однако, его поймали сзади, другой солдат выдвигается вперед, схватить его локти, болезненно выворачивая его руки назад. Зрелище подстегивает Микки к действию и он сползает с кровати, зацепленный хваткой солдата за руку, ударяет того свободным кулаком. Но он слишком слаб, и, похоже, не попал в цель. Солдат с легкостью одолевает его, скручивая Микки как дикого шипящего кота. — Он не болен! — пищит из угла Игги со сжатыми кулаками, и отчего-то Микки удивлен тем, как расстроено выглядит его брат. — Он поправляется! — Несмотря на это, нам надо осмотреть его, оказать медицинскую помощь, — говорит переписчик. Микки не нравится, как она произносит медицинскую помощь. Он отбивается изо всех сил, но безуспешно. Ев плачет: долгие безутешные вопли, что наполняют комнату, усиливая беспорядок. Несмотря на все усилия, Микки оказывается втянутым назад за дверь. — Нет! — кричит Йен, понося удерживающего его солдата, дико глядя на Микки. — Отпустите его, отпустите его, ублюдки! Вы чертовы засранцы! Он в порядке, он вполне здоров! Микки испытывает ужасное чувство дежавю: его и Йена, пинающихся и кричащих, растаскивают в разные стороны военные. В последний раз, когда это случилось, Микки попал в тюрьму. В этот раз, у него чувство, что все может закончиться еще хуже. Он смотрит на Йена, пьянея от вида его раскрасневшегося лица и грязных волос, отчаяния в его глазах. Может быть, это последний раз, когда Микки видит его. Он хочет выжать из этого максимум, но всегда мало времени, никогда не хватает времени. Он вытащен из дома, закрывает глаза в поражении, пока слушает вопли Йена, становящиеся все дальше и дальше.