Barricade

У Йена не так много времени, чтобы провести его с семьей до того, как спад сильно ударит по нему. После эмоционального воссоединения, он проводит пару часов, заставляя себя улыбаться, когда братья и сестра рассказывают ему о времени, проведенном в безопасной зоне Торонто. Тем не менее, Йен может сказать по проницательным взглядам Липа, что он очень хреново скрывает симптомы. Тянущее изнеможение, что проникает прямо до костей. Желание спрятаться где-нибудь в темноте, где-то в тишине, и просто закрыться от мира. После того, как Йен направляется на задний двор, чтобы поссать (больше для того, чтобы отдохнуть от разговора, чем что-нибудь еще), на кухне он находит слоняющегося Липа, ждущего его возвращения. Йен избегает его взгляда, но все, что Лип тихо говорит, это: — Хочешь прилечь наверху? Йен чувствует, как в груди сжимается от благодарности. Он судорожно кивает, и Лип гладит его по плечу. Это короткий, но нелепый жест, от которого Йену становится еще хуже. Господи, он не видел свою родню месяцами, а теперь, когда он вернулся к ним, он просто хочет, чтобы его оставили одного. Если Лип заметил отсутствие энтузиазма с его стороны, значит, намерения Йена слишком прозрачны. Он эгоистичный, бессердечный кусок говна. Его семья заслуживает лучшего. Когда Йен вползает в свою старую кровать, скручиваясь калачиком под затхлым одеялом, натягивает его на голову, чтобы скрыться от мира, круговерть мыслей продолжается еще некоторое время. Он слышит людей, разговаривающих внизу, слышит, как они начинают прибираться в доме, знает, что должен помочь. Но Йен не в силах покинуть кровать. Ничего не может, кроме как лежать. Он решает, что спал, потому что когда он в следующий раз открывает глаза, в комнате темно. На матрасе рядом с ним вроде кто-то есть, и Йен смутно удивляется, кто это. Возможно, Фиона. Или Лип. — Эй, Рыжий лобок, — грубый голос, смягченный до нежности с оттенком неловкости. — Ты прячешься от зомби? Возможно, это единственный голос, который мог взбудоражить Йена в этот момент. Он медленно стягивает одеяло с головы, переворачивается. Микки здесь, сидит на кровати, смотрит на Йена с трудночитаемым ласковым выражением лица. Микки здесь. Каким-то образом. Йен не знает каким. Он хочет сесть, схватить Микки, обнять его, прыгать по комнате. Но болезнь тянет его вниз, приковывает к кровати, под одеяло, оставляет не в состоянии пошевелиться. Когда Микки протягивает руку и нежно гладит Йена по волосам, Йен из последних сил тянется и берет его за руку. — Не выходишь? — спрашивает Микки с печальной улыбкой. — Не могу тебя винить, чувак. Как насчет впустить меня вместо этого? Йен мешкает, потом устало кивает. Кровать скрипит, когда Микки ложится лицом к Йену, натягивает одеяло на обе их головы. Они в закрытом пространстве, Йен вдыхает знакомый запах Микки, ощущает жар тела Микки, тянущегося к нему. — Как тебе удалось выбраться? — наконец, шепчет он. — Они отпустили меня, — отвечает Микки. — Оказывается, эти засранцы просто хотели сделать несколько тестов. — Он немного молчит, затем произносит: — Я принес твои таблетки. Йен напрягается, но тут же чувствует руку Микки, ободряюще поглаживающую его бедро. — Просто, чтобы у тебя был выбор. Я не… это твой проклятый мозг. Чтобы ты не хотел, я с тобой. В этом треснутом обещании так много остается невысказанным. Память об их разрыве, о Йене, кричащем Микки, что его нельзя исправить, потому что он не сломан. Упорство Йена, что это мания поддерживала его и Ева все эти месяцы. Страх. В первую очередь, страх. Йен знает, что Микки боялся его ухода, что он снова оставит его, что он предпочел бы, чтобы Йен был чокнутым и подавленным, чем вообще остаться без него. — Ты должен порвать со мной, — тупо говорит Йен. — Мы не сможем быть вместе. Резкий прерывистый вдох. Йен рад тому, что темнота не дает увидеть лицо Микки. — Нахуй тебя, Галлагер. — Все, что я делал, разрушало твою жизнь, Мик, — Йен устало закрывает глаза. — Ты попал в тюрьму из-за меня. Тебя укусили из-за меня. — Нет, ты не должен взваливать на себя ответственность за всю эту хрень. Я сам хорошенько проебывал свою жизнь. — Я в раздрае, Микки. Глянь на меня. Я даже не могу выползти из постели. Ты заслуживаешь лучшего. — Да? Я беглый заключенный с зомби СПИДом. Не корми меня этой хуйней, что я заслуживаю лучшего. Никто больше не захочет меня, Йен. Никто, — Микки тяжело расстроено дышит, его хватка на бедре Йена усиливается. — И я не хочу никого другого. Даже под удушающим весом депрессии Йен чувствует медленный поток эмоций в груди. Смесь невыразимой печали о том, как мало думает о себе Микки, и давление знания. Как много думает Микки о нем. Йен скользит рукой по матрасу, находит руку Микки, свернувшегося калачиком возле его груди, скользит кончиками пальцев по ладони Микки. Произносит: «Я лю…» — Нет, блять, не надо, — резко прерывает Микки. — Каждый раз, когда один из нас говорит это, мы нахуй расстаемся. Это пиздец дебильные слова. Ты растил моего ребенка посреди проклятой зоны военных действий. Ты пронес меня двадцать кварталов по снегу, после того, как меня укусили, только чтобы я выжил. Ты блять, убивал за меня. Вот что важно. А не какое-то дурацкое Халлмарковое* дерьмо. Его голос дрожит и Йен подозревает, что тот плачет. Когда они впервые начали тусоваться, Йен думал, что Микки, должно быть, социопат. Ему просто было все равно, казалось, он не может иметь любых сильных чувств к кому или чему-либо. И только позже Йен открыл большущую тайну Микки: глубинный стержень сильного, поразительного чувства, которое он никогда не сможет сформулировать. Исходящее от Микки: «Я люблю тебя» никогда не звучало естественно, но теперь Йен знает, что это не потому, что тот не имеет этого в виду. Это просто слишком большое преуменьшение. --- *Халлмарк — кинокомпания, специализирующаяся на романтических фильмах.