Всё ради любви

      Большая обеденная перемена. Киоко прячется от поклонников в библиотеке, выбрав самый дальний, крайний стол, отгороженный от зала тремя стеллажами полными книг и этажеркой для цветов. Она наслаждается Гамлетом и одиночеством.

… Явили вместе небо и земля И нашим соплеменникам и странам. Призрак возвращается.

      В зал на цыпочках вбегает Савада. Тихо прикрывает дверь и прячется за вторым от нее стеллажом, а затем с усталым вздохом прислоняется лбом к темному дереву.

Но тише, видите? Вот он опять! Иду, я порчи не боюсь. — Стой, призрак!

      — Вот ты где! — сладкий девичий голос прерывает их. Каждого в своем одиночестве. За его спиной, подойдя вплотную, стоит Миура Хару.

Когда владеешь звуком ты иль речью, Молви мне!

      — Хватит преследовать меня! — он паникует, отшатывается от нависшей над ним девушки, но натыкается спиной на полки. Гимнастка настойчива в своей любви и не собирается реагировать на чьи-то слова.

Когда могу я что-нибудь свершить Тебе в угоду и себе на славу, Молви мне!

      Эта девушка перевелась к ним недавно. Сделала она это специально для того, чтобы быть рядом со своим спасителем.       — Нет! Попробуй рассмотреть за моей грудью и красивой внешностью настоящую меня.       О да, она красива. Овальное лицо, обрамленное идеальными каштановыми волнами, теплые карие глаза, маленькие пухлые губы, грудь, уже на размер больше, чем у Киоко — все в ней до омерзения «идеально».

Когда тебе открыт удел отчизны, Предвиденьем, быть может, отвратимый О, молви!

      — Г-грудью? — его голос дрожит. Киоко видит, как краснеет его шея под воротом белой рубашки.       — Да, —Хару подходит ближе, дышит ему в лицо, кладет ладони на его плечи.       — Я не в-вижу ее, — он качает головой, упорно не опуская взгляд ниже ее лица, отворачивается от ее губ.       — Ну… — она опускает глаза. — А вот так? — с этими словами Хару расстегивает несколько пуговиц на шелковой рубашке, и даже Киоко становится видна ее судорожно вздымающаяся грудь.       Невольно Киоко смущается. Краска заливает ее лицо, стекает по шее и окрашивает ключицы, строчки расплываются перед глазами, а пульс подскакивает.

Или когда при жизни ты зарыл Награбленные клады, по которым Вы, духи, в смерти, говорят, томитесь…

      — Я не буду смотреть… — он отталкивает ее от себя, отворачивается, жмурится.

Поет петух. То молви; стой и молви! — Задержи Его, Марцелл…

      Киоко встает, при этом громко захлопывает книгу, чтобы привлечь к себе их внимание. Она не смотрит на них, смущаясь из-за того, что стала невольной свидетельницей, из-за того, что привлекла внимание. Она хочет скорее уйти.       Подростки вздрагивают, отскакивают друг от друга.       — Кёко-чан?!       Миура краснеет, в ее широко распахнутых глазах сверкают слезы, она прячется за его спиной. Тсунаеши бледнеет. Смотрит на Киоко «больными» глазами.       — Это не то, что ты подумала…       Миура всхлипывает и убегает, сжимая на груди распахнутую рубашку.       — Эт-то не мое дело, — она съеживается под его виноватым взглядом, отворачивается и, не дожидаясь ненужных оправданий, уходит, сдерживая слезы, оставляя его за спиной.