Луна без Хранителя

В кромешной тьме открылась дверь. Дверь, полная лунного света. Свет Луны, что заливал открывшийся проём, неуверенно очерчивал его границы и, кажется, боролся с окружавшей темнотой лишь нехотя, исподтишка. Точно бы кто-то другой нарочно пытался оттеснить непроглядную чёрную пелену. Быть может, эта игра в поддавки так бы и продолжалась. Однако вскоре в проёме и правда появился чей-то тёмно-синий силуэт, и чересчур затянувшаяся борьба между молочно-голубым светом и ониксовой тьмой в миг оборвалась. Тот же миг пронзил темноту музыкой. Прекрасная мелодия играла откуда-то из глубин пространства за дверью. И, как и свет, она постепенно заполняла тьму нотами. Сперва играл строгий ритм ударных, потом к нему присоединилась река клавишных, а затем два течения слились в одну тонкую, изысканную нить, и целая песнь разбила тишину тьмы. Пел голос ангельски-чудесный, неповторимый, звучный, мелодичный. Таким голосом птицы будят весну от зимней спячки. Такой голос возвещает о цвете лета. Такой голос гремит солнечной жизнью. И вскоре непроглядную темноту и правда озарило Солнце. Его свет сплёлся со светом Луны. Тьма треснула. В её осколках начали угадываться очертания комнаты. Комната эта была небольшая. В уголке за дверью располагалось соломенное гнёздышко — нечто вроде постели. Над ним плетёным глазком смотрело окно в мир за стеной комнаты, а прямо напротив окна прямо из стены выпирал стол. Вернее, деревянный сруб с пня, что служил столом. Углов как таковых здесь не находилось. Разве что небольшие изгибы сплошного плетёного купола кое-как походили на углы. В одном из таких изгибов пристроилась небольшая ваза с цветами, а подле неё — бутыль вина и корзина фруктов. Наверное, подарки в Храм занесли тайно, ещё до прихода хозяев. Впрочем, теперь именно хозяйка дома разгоняла темноту чарующим пением, а заодно и танцевала, пуская свет солнечными зайчиками бегать по потолку. Новоявленная хозяйка. Восковая девушка, на вид только-только вошедшая в самый расцвет сил, так и плясала без продуха. Даже когда в комнату заглянул сам хозяин дома, она не прекратила танцевать. Наоборот, её платье вскружилось в быстротечном вихре и распустило по скромному жилью невероятный ветер. Взлетела солома, часть пергаментных листов со стола, и даже лепестки цветов норовили вот-вот взять и сорваться с бутона, чтобы влиться в бойкий водоворот. Но обошлось. Вместо них к яростному кружению девушки присоединился молодой фавн, ждавший удобного момента в дверном проёме. Когда же удобный момент настал, фавна подтолкнул в комнату ещё один ветер — тёплый летний поток, который можно часто встретить невдалеке от опушек леса, где-нибудь в степи, лучше вечером, — паренёк подхватил хрупкую фигурку воска на руки, и оба, не замедляя ход и вихрь, слились в нежном поцелуе, вытягивавшем из них последние силы. Ещё миг новобрачные держались в едином чувстве, а после немного отстранились друг от друга, но лишь затем, чтобы снова сойтись, прислонившись лоб ко лбу. —Я сплю? — спросил фавн и тут же сам ответил на свой вопрос. — Нет, я не сплю. Но знаешь, всё сейчас будто бы во сне. Восковая девушка усмехнулась. Усмешка эта не была нарочной, скорее ею пытались скрыть настоящий бурный смех. —Ты чего? — удивился фавн. Тогда девушка по-настоящему засмеялась. —Тоже мне, Повелитель Снов, — сквозь смех выговорила она. — Не может сон от реальности отличить! Нашла, за кого выйти! —Ах ты так! — возмутился фавн, вновь раскружился с пущей быстротой и поднял новообретённую супругу над головой. Сперва та вскрикнула, затем как будто завизжала, а потом вцепилась в плечи мужу и быстро, — кажется, ещё быстрее кружева, — затараторила не то дятлом, не то кукушкой. —Мьюн! Мьюн! Всё! Хватит! Хорошо-хорошо! Ты победил! Поставь меня! Пожалуйста, поставь меня на землю-у-у-у… Протяжный крик раздался тогда, когда Мьюн как бы невзначай споткнулся об упавший под копыта том, и вместе с восковой девушкой на руках повалился на соломенную постель, хохоча и веселясь, точно ребёнок. Едва они упали, как безудержный хохот одолел обоих. Мьюн накрыл глаза рукой и смеялся с усталой, едва ли не вымученной, но в тоже время счастливой улыбкой на лице. А восковая девушка закрылась ладонями, и так её хихиканье больше походило на плач. Правда, вскоре её тонкие восковые пальчики нашла голубая шершавая ладонь, запястье которой покрывал густой тёмно-синий мех с проблескивающими искорками сонной пыльцы. Молодой фавн взял супругу за руку, приложил тыльной стороной ладони к своим губам и поцеловал маленькое холодное колечко, в чьём ложе покоился камушек, светящийся голубоватым светом — частичка Луны, благодаря которой Глим теперь лежит здесь, рядом с ним и благодаря которой он может теперь называть Глим своей женой. —Ущипни меня, Глим, — Мьюн переложил руку девушки себе на лоб — Я не сплю, но всё будто бы во сне. Представляешь. Больше не надо считать одну и ту же скалу, обходя планету. —Кошмар, — ответила Глим и подняла взгляд выше, на окошко. Там на них любовались молочные плеяды звёзд. — Как же ты теперь без неё жить будешь, ума не приложу. —Не знаю, — Мьюн постарался наиграть печаль в голосе со всей фальшью, на какую был способен. Он повернулся к Глим. — Давай опять ты застынешь, а? Поставим тебя в чистом поле. Будешь смотреть, как я каждую ночь гуляю… —Размечтался, — парировала Глим. — Как только растаю, убегу в первый же день! —А мы тебе ноги расплавим…— хитро ухмыльнулся Мьюн. Но тут Глим вывернула руку и, пока фавн ничего не понял, выдернула у него из чёлки пару голубых волос. Мьюн изогнулся и застонал от боли. Глим в тоже время с интересом поглядела на выдранную прядь. От синих волосков веяло ароматом леса. Глим знала, что в Ночном Лесу растут удивительные цветы, а ещё папоротники и ягоды. Мьюн часто водил её в лес до венчания — не упускал шанса угостить голубикой или вплести в прядь новый цветок. Благо воск более не замерзал, омываемый чуткими ласками морозных гладких листьев, тянущихся отовсюду. Теперь же, когда Мьюн и Глим поженились, этот аромат будет развеян на клюве Храма Луны рекой полуночного ветра, когда они поднимутся смотреть звёздное небо и ту самую скалу, на которой встретились после пережитого путешествия. Глим чуть улыбнулась и покрутила шерстинки пальцами. Ночь и лес теперь всегда будут спутниками её жизни. Также, как и Мьюн. Мьюн теперь её дом. Дверь в комнату скрипнула второй раз за вечер, и в проёме появилась тень — высокая, широкоплечая и немного сутулая. —Где же, где же мой ларец? Там, где ночью спит мертвец, — пригнувшись и напевая себе под нос, Сохон пробрался в комнату и ровным шагом, чтобы не натоптать подстилку, направился к соломенному гнёздышку. Мьюн скинул руку со лба и посмотрел на друга плутовской ухмылкой. —Зачем тебе смерть кликать? — лениво спросил он и даже не поднял головы, когда Сохон ответил. —Известно, зачем — чтоб на вас, счастливых, не смотреть! А то погляжу и тут же зависть как начнёт душить, что умереть хочется! —Не вздумай! — Глим подскочила на ноги, вприпрыжку подбежала к Сохону, встала на цыпочки и прошептала, но так, чтобы Мьюн тоже слышал. — Завтра помирай. Не порти праздник. Сохон хлопнул в ладоши, тяжело вздохнул и свалился на пол, опершись на стенку позади. Мгновенный грохот разбавился звенящим колокольчиками смехом Глим, а вместе с ним и усталым хохотком Мьюна. Фавн по-прежнему смотрел не то в окно, не то на потолок и размышлял. Во всяком случае вид у него был задумчивый — ладонь вновь взобралась на лицо и прикрыла глаза, а ноги развалились по всей соломе. Видеть Мьюна таким Сохону отчего-то стало не совсем уютно, и, дабы вернуть другу былую весёлость, вынул из-за спины небольшой свёрток и, прочистив горло, сказал: —Гостинцев не желаете? Я как на площади увидел лавку с фруктами, так и не удержался, — Сохон протянул свёрток Глим и, довольный собой, откинулся назад, пока девушка принимала подарок. —Ох, ужас! — воскликнула Глим, едва отвернула край свёртка и заглянула внутрь. Они улыбнулась Сохону, но в тоже время в её взгляде читался явный укор. — Инжир! Мы никогда не съедим столько инжира. Кошмар! —Сохо-о-он, — протянул Мьюн, устало рассмеялся, сел на краю постели и вскинул бровь, глядя на Сохона, который смеялся вместе с ним. — Мы даже свадебные подарки не успели разложить, а ты ещё нам работку подкидываешь! Фавн махнул рукой куда-то в сторону Храма. Сохон и Глим покатились пуще прежнего. Глим веселилась и наполняла весельем и без того задорный вечер, а Сохон искренне радовался тому, что хоть как-то смог стереть кислую физиономию друга. Правда, измученность во взгляде Мьюна от этого никуда, увы, не исчезла. Словно чёрная клякса на безупречном полотне она лыбилась Сохону натянутой улыбкой Мьюна, сверкала двумя выпирающими, точно у кролика, передними зубами и глубоко въедалась в бездонные синие глаза-блюдца, источавшие душевные скорбь и уныние. На праздник такой вид совсем не годился, решил для себя гигант. —Чего ты такой вялый? — спросил Сохон у Мьюна как бы в шутку, но с небольшим напором. — Расслабься, дружище! Янтарный великан подался вперёд и заглянул другу в лицо. На удивление оно источало не только усталость, но и потерянность. Будто не все детали его паззла находились на своих местах, а перепутались, и путаница эта глубоко уходила корнями в клубок мыслей друга. —Вялый? Ты о чём? — попытался солгать Мьюн, но провалился. —Не валяй дурака, Мьюн, — ухмыльнулся Сохон. — Я же вижу, ты прямо сам не свой. Женитьба тебя покусала, что ли? Если до того Глим прикрывалась и старалась сдерживать безудержный смех, то сейчас она прыснула и схватилась руками за живот. Новая волна истеричного веселья окатила её с головой. Сохон улыбчиво и всё же немного обеспокоенно покосился на девушку, а затем вновь встретился взглядом с фавном. Мьюн к тому моменту немного оправился от полузабытья и смотрел на великана ясным прямым взором. —Покусала женитьба… Неплохо, — чуть улыбнулся Мьюн и с прежней грустью отвёл взгляд в сторону, куда-то в пол. — Правда, не думал, что она подкрадётся так скоро. Сколько там прошло с нашего путешествия? Полгода? Год? —Полтора, — подсказал Сохон и лучше бы этого не делал. Когда Мьюн услышал, сколько на самом деле минуло времени с их похода в Подземный Мир за Солнцем и Луною, глаза фавна мигом расширились, а пальцы невольно обхватили щёки и пригладили голубой мех на скулах. Глим при виде растерянного мужа немного поуспокоилась, но продолжала хихикать в кулачок. —Полтора года…— протянул Мьюн и стёр удивление с лица ладонью. — И зачем только Храмы шагают так быстро, не понимаю? —Дурачок, — хихикнула Глим, подскочила к Мьюну и приобняла того за плечи. Она тихо расчесала пальцами пушок на груди фавна и прошептала в ухо. — Ты один из Хранителей! Веди Храм, как захочешь! И Мьюн ответил в полный голос. —Хочу вести его с тобой, — а после закрыл глаза, наклонился и поцеловал восковую девушку шёлковым, почти неосязаемым прикосновением. Глим зажмурилась и ответила на поцелуй. Она обняла Мьюна крепче и откинулась немного назад, не сумев сопротивляться напору фавна. С её умолкшем смехом растаял и звон праздничных колокольчиков. Комнату наполнила странная, тёплая тишина. И Мьюна, и Глим она обнимала в некоем едином целом, соединяла, сплетала их души и накрывала безмолвной пеленой. Такой безмолвной, что никакие беды не прогремели сквозь эту пелену. Лунные паучки, которые, попискивая, наблюдали за ними со всех сторон, бесшумно скрылись в щелях стен домика. Шорохи цветов в ночном ветру исчезли. Один лишь Сохон наблюдал за сладкой сценой всего секунду, пока не закатил глаза и не цокнул языком — единственный жест, нарушивший счастливое молчание. Мьюн отстранился от Глим и шутливо посмотрел на янтарного великана. —Что такое, Сохон? — поддразнивая, спросил он. — Неужто главный охмуритель Дня стесняется чужой любви? К Глим вернулось былое настроение. Восковая девушка отпустила шею фавна, прислонила тыльную сторону ладони ко рту и хохотнула. Ониксовые глазки стрельнули в Сохона пытливым любопытством вперемешку с немым призывом подхватить. Впрочем, сам Сохон веселья Глим не разделял. Он пожал плечами, заложил руки под голову и откинулся на стену, уводя взгляд куда-то в потолок. —Нет-нет, что ты? — без тени сарказма сказал Сохон. — В конце концов, это ваш вечер. И ваш праздник. Считайте, что меня здесь и нет. Из соломенного гнёздышка вновь вспорхнули нелепые хохотки Глим. К ним присоединились и слабые усмешки Мьюна. Фавн облокотился на колени, положил голову на ладони и заиграл хитроватой улыбкой на губах. Взгляд его блуждал по контуру цветочной вазы в углу. —Сегодня праздник был не только нашим, — задумчиво сказал Мьюн и сразу добавил. — Хотя, может, так оно было бы и лучше. —Это как? — с прежней беспечностью поинтересовался гигант. —Ну, чтобы тебя здесь не было. Янтарный великан вскинул бровь и лениво посмотрел на Мьюна, не отрывая затылка от плетёных веток. Хранитель Луны по-прежнему глядел в сторону и, казалось, не обращал никакого внимания на друга. —То есть как? — спросил Сохон будто невзначай, хотя на самом деле внутри него распалялось жаркое пламя интереса. Настолько жаркое, что кончики пальцев Сохона задрожали под тяжестью могучего затылка. —Ну, я просто представил, какого это, — Мьюн наконец оторвался от изучения вазы, пригладил голубые волосы и, кивнув, посмотрел на янтарного великана. — Чувствовать этот… жар. Жар от того, что твой друг уводит твою любимую. Жар обиды. Так ведь? Фавн улыбнулся во весь рот и клацнул пару раз белоснежными зубками. В чистом юношеском лице, приглаженном голубоватой шерстью, читался смех и задор. Однако во взгляде Мьюна Сохон не увидел никакого задора или намёка на веселье или шутку. Синие бездонные блюдца сковала ледяная ярость, такая ясная, что гигант ощутил морозные трещинки на янтаре. И всё же Сохон попытался наладить разговор. Хотя бы попытался. —Ну да, когда веселишься в такую жару, впрямь бывает обидно, — глухой смех сорвался с языка Сохона. — Обидно… что на небе ни облачка. Попытка не удалась. И Сохон понял это, как только Мьюн встал на ноги и сделал резкий выпад вперёд. Руки и спина его выпрямились, ладони сжались в кулаки и взлетели на ровне с животом фавна. Грудь друга часто вздымалась и опадала. Ноздри то и дело расширялись и сужались от прерывистого дыхания. —Не прикидывайся идиотом, Сохон! — проскрежетал зубами Мьюн, и от его хриплого голоса Сохону правда стало не по себе. — Ты серьёзно думал, что я не вижу, как ты засматриваешься на Глим? Как ты ходишь за ней по пятам? Всё время выискиваешь повод остаться с ней? —Так, послушай, Мьюн, — гигант говорил спокойно, насколько мог. Гнев постепенно начинал распирать и его, но янтарный великан помнил, какие за весь день хлопоты и потрясения пережил Мьюн, и потому решил обойтись коротким убеждением. Он поднял ладони выше и мирно повёл к другу. — Ты явно не в себе. Лучше сядь, вдохни поглубже и успокойся. Не знаю, что тебе там взбрело в голову, но, видно, на сегодня с нас обоих хватит. —Нет, дружище, не хватит! — возразил Мьюн, и Сохон, тяжело вздохнув, опустил руки. Всё же без малой крови не обойтись. — Ты полтора года ходил за нами, не отлипал, а теперь не только на свадьбу явился, но и посмел идти сюда! В мой дом! В мой Храм! В мою ночь! Зачем ты принёс День в Ночь, а, Сохон? В такой-то день! Тебе одного Солнца оказалось мало? А, и видимо ты вместе с Глим решил ещё и Луной побаловаться? —Мьюн, даже не…— настало время Сохона выходить из себя. Но прежде, чем гигант успел что-либо ответить, Мьюн отступил обратно и сказал: —Забудь. На кой тебе Луна? Ты даже с Солнцем совладать-то толком и не сумел… неудачник. Последнее слово ударило хлыстом по гордости Сохона. Янтарный великан подорвался с места, намереваясь схватить фавна за шкирку и обогреть нахала в морду. Но вдруг, едва кулак гиганта разогнался для удара, Мьюн ткнул пальцем в Сохона, вытянулся и не своим голосом приказал. —На место, ублюдок! Тут же Сохона отбросило назад к стене какой-то незримой, невидимой ему силой. Янтарный великан крепко приложился головой о прутья, и хоть стена не ударила сильно, лицо, в особенности нос, куда ткнул Мьюн, горело болью. Впрочем, как и душа Сохона пылала неистовой горечью. —Не смей пытаться напасть на меня, — говорил Мьюн, указывал на Сохона и глядел на друга с прежней колючей яростью в глазах. И на мгновение, когда Сохон, терзаемый ненавистью, повернулся к фавну, на самом дне этих некогда нежных, полных доброты глаз, блеснули две красные узкие щёлки, окружённые первозданной тьмой. Тьмой, окружавшей мир ещё до прихода самого первого Хранителя Солнца. —Ты никто! Тебе нет места среди Хранителей! И не тебе пытаться с ними равняться! — продолжало существо, с виду напоминавшее Мьюна, но на деле им не являвшееся. — Уйди с моей дороги! Уйди! А иначе и ты, и твоя жалкая синяя крыса, и все обитатели вашей ничтожной планеты сгинут в моей… Моей, и ничей более, Ночи! Тьма вырвалась за пределы глаз существа, притворявшегося Мьюном, и заполонила всё вокруг. Сохон зажмурился и открыл глаза только тогда, когда перед ним исчезло всё сущее. И комната, и цветы, и даже соломенное гнездо. В кромешной непроглядной темноте остался лишь тусклый блёклый огонёк, чей храбрости гореть в столь мрачном месте оставалось только позавидовать. Огонёк плясал. Плясал и смеялся. А пока смеялся — рос, набирал силы и, кажется, медленно приближался к Сохону. Во всяком случае смех становился звонче, а пляска света ярче и ощутимей. —Что, Сохон? Чужая любовь тебя поглотила? — спросил огонёк девичьем голоском и снова засмеялся. — Не бойся, Сохон. Всё ещё можно вернуть. И комнату, и цветы, и даже Мьюна, которого ты видел. Надо лишь найти свет и держаться за него крепче. —Но как? — спросил Сохон и заозирался. — Вокруг так темно и жутко. Где? Где я найду свет? —Ох, Сохон, — вздохнул огонёк. — Разве не свет ты нёс за собой всё это время? Вопрос озарил Сохона. А ведь и верно. Именно светом он правил с того самого дня, как его посвятили в Хранители. Именно к свету он тянулся всю свою жизнь. И, значит, пришла пора потянуться к нему вновь. —Хорошо, — ответил Сохон. — Я найду свет. Обещаю. Некоторое время — миг, секунду, минуту, а может и целую вечность, — огонёк молчал, а затем смех вновь зазвенел колокольчиками, и Глим без тени страха и сомнений повелела: —Разыщите Осколок, Сохон. Затем Сохон очнулся.

* * *

Тяжёлое хриплое дыхание порвало окружающую тишину в клочья. В одно мгновение тихое туманное поле покрылось кашлем, частыми вдохами и тем невыносимым звуком, что напоминает хруст костей вперемешку с лающим смехом, когда несчастную жертву загоняют в угол и забивают насмерть. Вот только теперь приход смерти, наоборот, сменился резкой вспышкой жизни. И жизнь вспыхнула невероятно ярко. На дне широкой воронки словно разожглось пламя, такое яркое, что, быть может, оно могло бы сравниться с пламенем самого Солнца. И не случайно, ведь как-никак главный подданный Дня и Хранитель Солнца оказался внутри глубокой ямы, образовавшейся от его же удара. Хранитель приходил в себя медленно, мучительно. Янтарь срастался крайне неохотно, каждая из сотен и сотен тысяч трещин на его некогда гладком теле затягивалась с хрустом, чей пронзительный ход, обратный ходу лезвия, не мог заставить двигаться даже ход самого времени. Миг обращался минутой, минута — часом, а час застывал в воздухе, развеивался и вновь низвергался до мига, чтобы возобновить столь мучительный цикл. Цикл, который разорвался, казалось, спустя вечность. Когда трещины мало-мальски затянулись и хриплое дыхание сменилось мерными облегчёнными вздохами, Хранитель Солнца попытался подняться. Не на ноги, отнюдь. Такое действие легко могло стать опрометчивым. Скорее он облокотился на землю и слегка приподнял торс, затем перевернулся, после приоткрыл глаза и огляделся. Сохон лежал в земле. Земля была повсюду. Её покрывало деревянные обломки смотровой башни, под которыми кое-как проглядывались бледные тела мёртвых Искусителей. Мрачная картина разрушений поднималась вверх едва ли не до небосклона, однако Сохон с трудом выгнул шею и посмотрел в небо. Там, наверху, и правда открывался рыхлый земляной горизонт. Щепки грызли серое полотно низких дождевых туч, и пусть дождя не было, с одного края воронки всё же стекал небольшой ручей. Водяной поток не шире метра тихо журчал, спускался на дно ямы, облизывал поломанные доски, накрывал обрывки бумаги. После он заливался в ещё большее углубление. А оттуда вскоре возвращался на крыльях эха, вторившего плеску воды. Погреб. Сохон мигом догадался, откуда здесь взялся вход в туннель, куда спускался ручей. Должно быть, Глейн заранее позаботился, как выбираться из дома и не выходить при этом на солнечный свет. Правда, самого Глейна по близости нигде не виднелось. Разве что несколько капель воска уходили в глубину туннеля, где быстро скрывались в непроглядной тьме. Сохон не без труда приподнялся на руках, встал на четвереньки и, прищурившись, глянул в подземный ход. Ничего. Только темнота. Даже кошмаров не видать. Оправившись от боли, янтарный великан попытался отползти в сторону и быстро свалился навзничь недалеко от места крушения. Силы оставили его в тот миг, когда Сохон попытался сделать первый шаг. Сперва пришлось вновь перевернуться на спину и отдышаться. Благо влажный холодный воздух помогал быстро прийти в чувства. Сохон положил руку на лоб и стёр морось. В следующий миг ужас пронзил тело Сохона электрической молнией, а силы мгновенно наполнили размякшие конечности. Руку по локоть покрывала кровь. Иссохшая, почти чёрная. Вокруг пятна по краям бежали контуры гораздо более тёмной жидкости. Воспоминания одно за другим выстрелили очередью в голове Сохона. Память вернулась, а вместе с ней и последние события на смотровой башне. В миг стала ясна сущность той гадости, что смешалась с кровью на руке гиганта. Яд. Яд Искусителя. Яд, что намеревался отравить не только Сохона. —Дьюн…— не своим голосом выдохнул Сохон, а затем крикнул громче, насколько позволяли силы. — Дьюн! В ответ — тишина. Ручей продолжал мерный спуск в подземелье. Где-то в далеке прокричала стайка птиц. Ветер задул, всколыхнув заросли пшеницы. И во всём этом умиротворённом великолепии не нашлось места для мирного и отчётливого словца маленького фавна. —Дью-у-у-ун! — Сохон позвал во второй раз. Теперь ему хватило воли подняться на ноги и, прихрамывая, выйти на середину воронки. Колючий страх открыл в янтарном великане второе дыхание. — Дью-у-у-у-ун! Долгий призыв, к сожалению, ничего не поменял. Вокруг по-прежнему ни отклика, ни шороха, ни даже мучительного стона, призывающего к помощи. Словом — ничего. Сохон заозирался по сторонам, и, пока выискивал взглядом в воронке хотя бы малый намёк на присутствие Дьюна, заметил, что и другая рука, а также грудь покрыты запёкшейся кровью и засохшим ядом. Ладони у янтарного великана затряслись, ноги подкосились, и Сохон упал на колени. —Ох, Дьюн…— шепнул гигант и перевёл печальный взгляд вниз, прямо в то место, куда пришлось свалиться с огромной высоты. Увы, вид крови не оставил его и здесь. Потрескавшаяся бордовая масса наполняла углубление воронки. Сердце Сохона пропустило удар, когда он увидел, что от углубления явно отходят такие же бордовые, покрытые трещинами пятна. Размашистые, они уводили в сторону отметинами брызг, в которых дорожки капель указывали верное направление. Так пятна связывались друг с другом в единую цепочку. На конце этой цепочки болталось самое крупное пятно, покрывавшее скатом груду земли, обломков и мусора. Из-под груды торчал заветный клок голубой шерсти. —Дьюн! — воскликнул Сохон и, несмотря на истощение, кинулся со всего маху на пригорок. Всего каких-то два или три шага, и вот янтарный великан уже разгребал доски и пробивался к Дьюну, будто высвобождал птенца-задохлика из плена яичной скорлупы. Маленький фавн лежал неподвижно. Это играло Сохону на руку. Однако вместе с тем в воспалённом уме гиганта затевались всё более и более страшные подозрения. Только бы он не опоздал. Когда с последним, особенно тяжёлым обломком было покончено, Сохон наклонился в образовавшуюся дыру, двумя ладонями подхватил Дьюна, выгнулся и перекатился на бок. Он тут же принялся стирать с лица мальчика комья грязи, пыль и кровавые пятна. Всю мордочку фавна исполосовали ссадины и раны. Алая дорожка выбегала из кроличьего носика, пересекала верхнюю губу и спускалась в приоткрытый рот. Слегка выпирающие передние зубы хорошо виднелись в чёрной глотке. —Дьюн! Дьюн, ты живой? Дьюн! — Сохон смотрел на закрытые веки фавна, немного потряхивал мальчика, бил по щекам и точно заведённый продолжал повторять одну и ту же мольбу. — Дьюн, прошу, очнись! Очнись, мой мальчик, очнись! Дьюн, умоляю тебя! Очнись же ты, Дьюн! Дьюн! Но Дьюн не приходил в себя. Он лежал на руках Сохона тряпичной куклой и не подавал пусть даже малейших признаков жизни. Янтарный великан никак не сдавался и продолжал попытки привести мальчика в чувства. Тщетно. Дьюн не шевелился. Внутри него как будто угас тот огонь, который наполнял и фавна, и Сохона и, кажется, саму жизнь, сам смысл их путешествия. В надежде вновь разжечь этот огонь гигант прижимал Дьюна к себе. Ведь жизнь его самого сейчас горела как никогда прежде. —Дьюн…— глотая слёзы, тихо промолвил Сохон. — Дьюн, прошу тебя, мой мальчик… Будь живым. Живым, слышишь? Мы же… мы же обещали. Я обещал. Обещал спасти… Спасти тебя. Ты же… Без тебя же всё не так… Не так. Зачем всё это было, если будет… не так? Так… неправильно? Так глупо? Дьюн, не оставляй меня, прошу. Пожалуйста, Дьюн. Пожалуйста. Ты же… Ты же совсем, как он. Я видел его. Я видел вас. Вы так с ним похожи, а я так скучаю, Дьюн. Я ужасно… скучаю. Скучаю по тому… по тому, что я видел. Видел во сне. Да, Дьюн, ведь мне же снился сон. Хороший сон, Дьюн! Разве может быть так, что сны закончились? Нет же! Нет, всё совсем не так! Всё совсем ещё не потеряно! Кошмарам не видать наших снов, Дьюн! Поэтому прошу — очнись. Будь живым! Дьюн! Дьюн… будь в самом деле, а не во сне… Сохон говорил в пустоту. Взгляд янтарного великана не отходил от тёмного туннеля, куда утекал ручей. И словно этот ручей в мрачную пустую бездну утекала последняя надежда Сохона. Надежда на жизнь и на сны. Сны, которые они видели. Не в силах более выдержать навалившейся тоски, гигант согнулся по полам и сдавленно завыл. И с этим воем лёгкий ветерок подхватил странный шелест, похожий на чей-то слабый вздох. На короткое мгновение Сохон умолк, а затем выпрямился и вновь посмотрел на Дьюна. Сердце гиганта забилось так часто, что готово было разорваться в любой момент. —Дьюн? Дьюн, ты слышишь меня?! — спросил оживлённый Сохон. Ответа не последовало. Однако никакой ответ Сохону более и не требовался. Янтарный великан чуть наклонился и увидел немного приоткрытые веки маленького фавна, а за ними — такие родные и дорогие глаза Дьюна, чей взгляд устремлялся куда-то в небо. —Дьюн! Ох, Дьюн! Дьюн! — радостно восклицал Сохон, при этом стараясь не слишком сильно двигаться, чтобы не сделать больно Дьюну. — Какое счастье, что ты жив, Дьюн! Я… Я думал, что больше не встречусь с тобой! Сохону пришлось аккуратно переложить Дьюна к себе на одну руку, чтобы другой утереть мокрые от слёз глаза. Конечно, уже спустя секунду веки опять наполнялись солёной влагой. И то на свет лилась не печаль, но радость и счастье, какие чересчур сильно сдавливали грудь Сохона. —Наконец-то всё обошлось, Дьюн! Наконец-то! Всё будет в порядке! — в словах Сохона искрилась неподдельная любовь к жизни, к маленькому фавну и к цели их долгого путешествия. Гигант наклонился ниже к Дьюну и зашептал со всей искренностью, с какой умел говорить. — Я смогу защитить тебя, Дьюн! Даю тебе слово! Смогу защитить! Больше никакие кошмары и никакие Искусители нас не остановят, так ведь? Теперь ты и я! Ты и я — мы! Мы закончим начатое! Я верю в это, Дьюн! Я верю в это! Однако вера, о которой говорил Сохон, держалась всё слабее и слабее. Он глядел в приоткрытые глаза Дьюна и всё ждал, когда же они вспыхнут, вновь нальются синеватым цветом. Но цвет оставался где-то внутри — погребённый под серой безжизненной радужкой. —Дьюн! — повторил Сохон, и его голос дрогнул. Сперва Сохон подумал, что говорит нетвёрдо от переполняющих его эмоций. Вскоре пелена самообмана спала с сердца Сохона, и он ощутил лишь одно чувство, действительно его переполнявшее. Чувство, что он старательно глушил с тех самых пор, как оказался в лесу возле той норы. Чувство страха. —Дьюн? — теперь Сохон заговорил громче и отчётливей. Он пытался дозваться маленького фавна. — Дьюн, ты меня слышишь? Тогда-то на глаза янтарному великану и попалось страшное, уродливое зрелище. Гигант покосился в сторону всего на миг, но этого мига оказалось достаточно для чёрной грязной шерсти на руке мальчика, открывшейся взору Сохона. Хранитель Солнца пригляделся и узнал место укуса. Именно в левую руку Дьюна вонзились ядовитые клыки Искусителя, когда мальчик бросился на помощь учителю. Картинки одна за другой промелькнули в голове у Сохона. Дьюн. Змея. Укус. Капли яда. Дрожь. Падение… И смерть. Смерть того, кто защищал всю цель их ужасной, долгой, ненавистной дороги. Смерть того, кого Сохон так усиленно старался защитить и не справился. Смерть юного, беззащитного, ни в чём неповинного существа. Смерть Дьюна. Паззл сложился воедино. Серые глаза — глаза смерти. Тихий вздох на ветру — вздох жизни. Чёрная шерсть на руке — напоминание о последнем чувстве. О страхе. А вместе — чёрствая, бездушная, злая шутка судьбы над Сохоном, чьё сердце теперь переполнял не страх, а гнев — животный первородный гнев, который янтарному великану пришлось испытать лишь единожды — тогда, в Пещере Искусителей, где злобные твари пытались обратить Сохона в демона. Помнится, тогда у них это почти получилось, но на выручку пришёл Фосфо. Теперь же Фосфо мёртв, как и Дьюн. Гнев захватил Сохона с головой. Жилы пульсировали где-то в глубине черепной коробки. Однако янтарному великану удалось сдержать себя в руках, в последний момент ухватившись за далёкий край здравого рассудка. Как бы злость его не одолевала, как бы сильно он не злился, тело Дьюна по-прежнему покоилось у него на ладонях. Гигант решил, что не позволит так просто застигнуть себя врасплох. И всё же гнев бурным потоком полился из недр пламенной души Сохона. Не мешкая, Сохон быстрее бури спустился на самое дно воронки и одним мощным ударом взбаламутил огромную часть обломков. Среди них, в толще дождевой воды ему удалось отыскать набухшую верёвку, а по округе собрать более или менее цельные обломки деревянных досок. Наспех он соорудил нечто вроде носилок, которые подвязал себе на плечи, и с такой ношей вновь поднялся к тому месту, где лежал Дьюн. —Прости меня, мой мальчик, — янтарный великан опустился на колени перед трупом. — Знаю, там, где ты есть сейчас, наверняка лучше, чем здесь. Но я не позволю так просто этим тварям заполонить наш мир. Прости меня, Дьюн. Придётся ещё немного потерпеть. Немой ответ кинжалом прошёлся по слуху Сохона. Чересчур непривычно оказалось видеть маленького фавна таким неподвижным и тихим. Даже во сне Дьюн часто ворочался и тяжело дышал. Теперь же каменная маска легла на лицо мальчика, и с этой маской Дьюн как будто бы сливался с неживым миром всего вокруг. Сохон молча поклялся постараться это исправить. Янтарный великан подхватил тело мальчика и аккуратно усадил в носилки на плечах. Холодная твердь тупым прикосновением легла на могучую спину. Тело Дьюна, к ужасу и неприязни Сохона, успело окоченеть. Оно походило на выточенную из гранита куклу, которой зачем-то сделали подвижные руки и ноги. Стараясь не обращать внимания, гигант покрепче затянул лямки и тут же накинул сверху импровизированный плащ из широкого куска холста, что лежал неподалёку. Труп маленького фавна скрылся под тонким слоем ткани. —Идём, мой друг, — шепнул Дьюну Сохон и посмотрел на небо. — Знаю, где тебе помогут. С этими словами янтарный великан пересёк яму, подошёл к менее крутому склону и стал взбираться наверх. Мало-помалу край воронки приближался и виднелся отчётливей. Скрипя зубами, Сохон нацелился на рваный земляной горизонт и за одним шагом неустанно делал шаг следующий. Вот Сохон схватился за рыхлый выступ, упёрся ногой в торчащую балку, оттолкнулся и наконец с силой выпрыгнул из подземного плена наружу — на свет, на свежий воздух. К бескрайнему пшеничному полю. Перед Сохоном открылся просторный пустой пейзаж. На ветру размеренно качались колосья, облака брели невесть куда по своему хаотичному пути, и в их ленивом марше отчётливо проглядывало яркое, не утратившее свой дух битвы за жизнь светило. Солнце горело над линией стыка земли и неба где-то вдалеке, примерно в дне перехода от воронки. О «дне» думать приходилось с трудом. С тех пор, как Сохон покинул Храм Солнца светило сдвинулось с места лишь раз: так распорядился Сохон. После этого оно не покидало надлежащего пространства. Оно оглядывало землю с высоты двух птичьих полётов, быть может, мучалось бессонницей из-за того, что приходилось светить битые сутки напролёт и неизменно указывало дорогу, по которой и двинулся янтарный великан. Сохон шёл и не быстро, и не медленно. Он шёл так, чтобы ненароком не вытряхнуть из Дьюна оставшиеся осколки жизни. А ремесло это непростое, — подумал про себя гигант и чуть прибавил шагу. К горизонту его проводили взглядами две призрачные фигуры. Они стояли на другой стороне воронки и наблюдали. Та, что повыше, чуть вытянулась на носках, словно старалась заранее высмотреть, не трудный ли путь выбрал себе Сохон. Фигура рядом держалась чуть поодаль и обхватила себя за плечи, будто обнимая. Объятий маленькому фавну и впрямь не хватало. Всё же не каждый день оказываешься призраком и глядишь, как твой наставник оплакивает твоё тело. А Глим… Она и есть Глим. Чересчур далёкая для Дьюна даже после всех видений. Глим сжала ладонь поднятой руки в кулачок, тихонько выдохнула, оставив за собой облачко пара, опустилась на пятки и посмотрела в землю. Дьюн покосился на неё, не в силах даже повернуть голову: внутри всё как будто стиснуло, заморозило, сковало льдом. И потому он дивился, сколь легко Глим даётся такая обыденная на первый взгляд вещь, как печаль. —Глим, — выдохнул Дьюн, не веря, что слышит свой голос и ещё больше удивляясь тому, что Глим его тоже услышала. Она повернулась к мальчику и тут же улыбнулась, поправила съехавшую прядь восковых волос и подошла ближе. —Не переживай, — тонкая мягкая ручка легла на макушку фавну и взъерошила волосы. — С ним всё будет в порядке, вот увидишь. Мы с Сохоном и не через такие дебри пробирались. Дьюн не ответил. Он с трудом отвёл взгляд в сторону, рассматривая облака, что растекались вдали. Тяжёлые и грузные, они легко брели по небосклону и, кажется, вот-вот готовились унести Дьюна за собой, прочь, в неведомую страну — туда, где его призраку будет легко и спокойно. Одно из них тихо вздохнуло у самого уха Дьюна. —А ты знаешь, куда не спешат облака? — спросило облако и приобняло мальчика за плечи. Дьюн едва вздрогнул от непривычно твёрдого прикосновения. — А, Дьюн? Дьюн обернулся. Глим присела и теперь находилась на одном с ним росте. Их взгляды встретились, и Дьюн вновь удивился и ужаснулся тому, какой живой бойкий свет отражается в глазах восковой девушки. Свет этот немного растопил лёд в душе юного фавна. Тяжело вздрагивая, мальчик повернулся к спутнице и помотал головой. —Никуда не спешат, — ответила Глим и мигом не сдержала улыбки, за которой последовал смешок, вскоре превратившийся в хихиканье. Глупая шутка, подумал Дьюн. И тем не менее короткая мысль, живая мысль, заставила и его улыбнуться тоже. Во рту обдало горячим дыханием. Мальчику захотелось пить. —Скучно это, наверное, да, Дьюн? — продолжила расспрашивать Глим, на сей раз серьёзно: без смеха, но с какой-то глубокой мольбой в голосе. Словно от того, что скажет Дьюн, ветер мог перемениться, а облака навсегда исчезнуть. — Скучно никуда никогда не спешить? Дьюн кивнул. Отчего-то совершенно не задумываясь. Кивнул, и всё. Этого короткого ответа Глим вполне хватило. Она моргнула пару раз с благодарностью и обняла теперь уже левую руку юного фавна — с чёрной, как ночь, шерстью на запястье. Шрам от укуса Искусителя заблестел в белом свете Солнца, чёрная засохшая кровь переливалась кристальными бликами. —Время ещё есть, Дьюн, — Глим провела пальцами по шерсти, и Дьюн вздрогнул. Рука заныла тупой болью, будто внутри неё всё сжалось и скрутило. Глим же нисколько не обратила внимания на дрожь Дьюна. Она столь же аккуратно пригладила шерсть обратно, и боль мигом ушла. Ониксовая корка крови и истерзанная плешь тут же исчезли, и без их вида Дьюну как-то стало спокойней на душе. В следующую секунду его ладони сложились с ладонями Глим в едином замке. Восковая девушка сжала пальцы юного фавна в своих пальцах, посмотрела Дьюну в глаза и проникновенно сказала. — Не бойся. Гони страх, и тогда никакая боль не сможет тебя проглотить. Главное не бойся, Дьюн. И мы обязательно успеем. С этими словами Глим встала в полный рост. Дьюну она приходилась чуть выше, чем на голову. Не отпуская руки восковой девушки, юный фавн пошёл рядом с ней. Куда повела его Глим — для него оставалось загадкой. Впрочем, мальчик решил не расспрашивать спутницу о цели их путешествия. Её слова растопили слишком широкие чувства, чтобы думать о чём-либо другом. «Мы успеем, Дьюн, » — отзывалось в мыслях фавна, и, кажется, мысли эти стали ещё живее. —Глим, — неожиданно для себя громко и чётко позвал Дьюн. Грузный шёпот улетел верхом на ветре, на смену ему пришли привычные задорные детские нотки храбрости и любознательности. Глим мигом поглядела на Дьюна и вопросительно вскинула брови. Мальчик спросил, — Если мы всё ещё здесь и всё видим, значит мы… —Значит, мы всё ещё кому-то снимся, Дьюн, — просто ответила Глим с улыбкой на губах. Дьюн улыбнулся в ответ и уверенно посмотрел вперёд, вдаль неизвестного путешествия. Сердце в груди юного фавна билось быстро и горячо, ещё никогда Дьюн не ощущал ничего подобного. Жизнь кипела в его жилах, и, держа Глим за руку, он чувствовал потоки жизни, какие переливаются в восковой девушке. «Мы успеем, Дьюн, » — всё верно, решил он. Успеем разбудить жизнь ото сна.

* * *

Каменная глыба закрывала небо. Ещё задолго до того, как к ней подойти и задрать голову выше, чтобы оглядеть во весь её полный рост, Сохон увидел — гора и впрямь такая, какой воспевается бардами. Одинокая несуразная и даже уродливая скала глядела на рисовые поля вокруг с какой-то брезгливостью, а то и пренебрежением, и словно рвалась вверх, стремясь поскорее покинуть то место привала, которое для неё выбрал Сохон. Два громадных глаза закрыты, но отчего-то янтарный великан чувствовал жутки скрытые ненависть, гнев и злобу, что плотно залегли в складках каменного лица. Грубый рот скривился недовольной дугой. Всё в облике Храма Солнца говорило Сохону — здесь ему не особенно рады. И всё же теперь Сохон стоял у подножия Храма и пятился назад, чтоб его лучше рассмотреть. За время их с Дьюном путешествия он поотвык от вида и размеров родного дома так сильно, что вряд ли скоро снова назовёт Храм ему родным. Бросившись на помощь горожанам «исполнять долг Хранителя» — кажется, так он наспех всё объяснил Крраку, когда покидал Храм, — он лишь повелел помощнику переместиться ближе к югу, дабы угроза не наводнила и святилище. Кррак выполнил приказ. Да только вот, видимо, не позаботился о том дне, когда Сохон вернётся — уступы на передних лапах Храма, которые Сохон обычно использовал в качестве лестницы, расположились на дальней от рисовых полей стороне, прямо над широким озером, где совершенно не от чего оттолкнуться. —Что ж ты, старина, не больно-то ждал меня? — пробормотал Сохон себе под нос, вытащил из-за спины гарпун, который аккуратно привязал подальше от тела Дьюна, и вонзил в пыльную трещину в грубом камне, прятавшуюся за толстым слоем паутины. Скала заскрипела, затрещала, выражая недовольство. Сохон вогнал гарпун поглубже и поднял виноватый взгляд на каменное лицо. Молчаливый упрёк и снисхождение читались в застывшей гримасе. Янтарному великану ничего не оставалось делать, кроме как пожать плечами, ободряюще улыбнуться и кое-как взобраться на трещину. Когда Сохон более-менее ухватился за скудные уступы, он ловким жестом выхватил гарпун обратно и, не теряя ни секунды, в тот же миг вонзил выше и на сей раз в абсолютно голый камень. Гора загрохотала глуше и бойче. Сохон не обратил на звук внимания. Сосредоточившись только на подъёме, он ещё раз в долю мгновения метнул железным копьём ввысь и перебрался на пару метров стены вверх. Преодолевая мрачные гранитные валы, Сохон прыгал с уступа на уступ и со стороны птиц явно напоминал какое-нибудь суетливое насекомое: в сравнении с Храмом он даже сам себе казался крошечным. Едва край широкой платформы наверху показался в бледных лучах, гигант ухватился за гарпун обеими руками, упёрся ногами в выступ ниже и взбежал по оставшемуся пути, попутно вытаскивая оружие из очередной трещины. На бегу Сохон замахнулся для удара, выждал с секунду или полторы и с силой ударил остриём по еле заметному углублению ниже. Гарпун изогнулся будто рычаг, янтарный великан вцепился в рукоять, а следом оторвался от стены и буквально перелетел через остаток скалы, приземлившись точно на площадь. О своём появлении Сохон ненамеренно заявил громким ударом, что оглушил великие чертоги. Впрочем, заметить это было некому. Эхо одиноко приветствовало хозяина Храма. По пустынной площадке, что легко переходила в широкий тёмный коридор, с тихим гудением гулял ветер. Величественные статуи прошлых Хранителей молча глядели куда-то вдаль и ни на что другое не обращали внимания. Железный скрежет ржавых цепей то и дело рычал где-то над головой. Всё Сохону указывало на покинутость этой обители. —Ну вот, Дьюн, мой дом, — Сохон указал на большое окно в виде Солнца, из которого ввысь устремлялась самая жирная цепь. — Мои покои. Наверное, уже и забыли, как я выгляжу. Ничего, Дьюн. Разбудим тебя, и будет тебе там счастье сколько угодно валяться на перине! А то мы всё с тобой на голой земле… На миг гигант обернулся посмотреть, как там Дьюн, но вдруг путы на шее Сохона ослабли, самодельные носилки сползли со спины великана, и тут же тело Дьюна камнем заскользило вниз. Сохон всё ещё стоял у края обрыва, и потому труп, немного отойдя от могучих янтарных плеч, завалился на спину и завис в воздухе. Быстрее молнии Сохон среагировал, крутнулся и поймал едва не свалившегося в озёрные воды фавна. Гарпун за плечом янтарного великана тоже отвязался и упал, но на сей раз уже на саму площадку. Дребезжащая дробь разлетелась по безжизненным и безмолвным чертогам и разбила поселившуюся здесь тишь. В немом воздухе звук казался гораздо громче обычного. Впрочем, Сохон даже не шелохнулся. Он крепко держал ледяную руку Дьюна, стараясь не глядеть в полуоткрытые мёртвые глаза мальчика. Юный фавн тряпичной куклой свисал над обрывом. Лёгкие порывы ветра игрались им, словно пиньятой, иногда подбрасывая его вверх или ударяя по лицу сорванными с деревьев листьями. Такая картина привела Сохона в бешенство. Не теряя времени попусту, он выпрямился, поднял тело Дьюна и взял на руки, будто младенца. При этом он как можно скорее закрыл юному фавну глаза, не в силах видеть эти пустые и совершенно потухшие блюдца. Тем более, так в мысль о том, что Дьюн спит, верилось куда проще. Придерживая тело Дьюна на левой руке ближе к себе, правой рукой Сохон сорвал с себя плащ и накрыл им мальчика. —Не надо такого, Дьюн, — глотая воздух, проговорил Сохон. — Не надо. В тени под навесом, где начинался коридор, что вёл вовнутрь Храма, вдруг раздались торопливые каменные шаги. Сохон ничуть не удивился. Он давно уже выучил, кому на всей Планете может принадлежать такой старческий, но в тоже время весьма бодрый шаг. Янтарный великан глянул вперёд, куда вела площадка, и заметил вдали невысокую горбатую тень. Издалека казалось, что тень вот-вот развалится на части — так сильно подпрыгивали мелкие камушки вокруг большого при каждом шаге. Вместе с тем гигант услышал ворчание и мигом улыбнулся: этих добрых надоедливых причитаний ему чертовски не хватало в дороге. Вот тень выбралась из-под навеса. Бледный свет огладил тёмно-серую, тут и там покрытую плешивым мхом каменную лысину. Над лысиной ещё выше блестел огромный, поросший лишайником горб, на вершине которого сидела синяя пташка. Как голубка только не слетела от той тряски, с какой шагал к Сохону горб, оставалось загадкой. Тем не менее, в один момент каменные руки взлетели с новым возмущением так высоко, что птица гаркнула, перекрывая злобные фразочки обладателя горба, взмахнула крыльями и скрылась в облаках. Каменная голова, плывущая перед горбом, ничуть этого не заметила. Улыбаясь и едва не смеясь от восторга, Сохон направился навстречу горбу. —Кррак! Эй, Кррак! Здарова, Кррак! — кричал гигант с былым запалом и лихо шагал навстречу старому помощнику. — Сколько лет, сколько зим! Ха-ха! Я уж было думал, что больше не увижу тебя! Они подходили друг к другу всё ближе и ближе, и чем ясней становилось лицо Кррака, тем отчётливей Сохон слышал причитания, какие тот бормотал себе под нос. Мало-помалу возмущения сняли с лица великана лучезарную улыбку и заменили на настороженную гримасу. Потом, когда в речи Кррака отчётливо проскользнуло словцо «кошмары», янтарный гигант напрягся ещё больше. Что такого произошло в Храме в его отсутствие, что здесь стало так пусто? И главное: отчего Кррак упомянул кошмаров? —Ох, ничем хорошим это не кончится! Дай-то Великие Хранители, чтобы не опять кошмары! Сколько уж не жди, как уж ни старайся — всё одно! Почём их сюда несёт — пади узнай! Уж как давно тут тихо? И не помню! Главное, да дай-то Великие Хранители, что не опять кошмары! Мне-то что с ними прикажете на милость делать? Второй раз Солнце так задаром отдавать? Нет уж! Сейчас-то пойдём-разберём, что или кто это здесь так шумел! Эй! — последний ворчливый оклик предназначался стенам Храма. — Кто это здесь так шумел! В Храме Солнца уже как с месяц никто не бывает! —Кррак! Это я, Кррак! — позвал каменного ворчуна Сохон, вытянувшись на носках. — Неужто не признал? Кррак повернулся к Сохону, подошёл ближе, замер на месте. Янтарный великан видел, как помощник щурится, и решил тоже остановиться. Так они стояли несколько секунд тяжёлого ожидания. Гигант глядел сверху вниз на каменного старика, а Кррак смирял Сохона полуслепым взором и всё никак не мог узнать того, кто перед ним стоит. Наконец поросшее мхом лицо просветлело, морщины в уголках глаз разгладились, и Кррак, оглядывая гиганта с ног до головы, отступил назад: также, как когда Сохон рассматривал Храм Солнца во всей красе. —Мастер Сохон? — прошептал старик, сложил руки в замок и подошёл немного ближе. — Это… это правда вы? —Привет, Кррак, — со смиренной тихой и искренней радостью, какую можно было позволить разве что только в такой момент, сказал Сохон. — Не забыл меня ещё? —М-мастер Сохо-он…— глотая слёзы, пролепетал Кррак и подковылял к Сохону почти вплотную. Он остался стоять так, чтобы держать не верящий взгляд на Сохоне неотрывным. — Я у-уж не думал, ч-что… Я ведь уже… Помощник сделал небольшую паузу, но лишь затем, чтобы вспомнить, что он хотел сказать Сохону при первой встрече. Чёрные точки мутных зеленоватых глаз бегали из стороны в сторону, нижняя губа тряслась, руки дрожали. Прошло ещё немного времени, прежде чем одна сбивчивая фраза за другой зашелестели на ветру, едва поспевая закончится прежде, чем на ветер ляжет следующая мысль. —Да как же вас позабыть? — единственное, что успел спросить Кррак целиком. Дальше — только урывками. — Да ведь у нас без вас здесь… Да ведь без вас мы же… У-у-у… Сколько же вас тут не… А я ведь уже… А мы ведь уже… Вы же когда мне сказали тогда… Ох, да я ж тогда… —Тише, Кррак, — успокаивающе сказал Сохон, и это помогло. Кррак и впрямь утёр скупые слёзы, закатившиеся в короткую мховую поросль заместо бороды. Выждав мгновение, Сохон продолжил. — Всё в порядке. Я рад, что с Храмом и тобой всё хорошо. Каменный помощник смотрел на него чистым, ясным взглядом, не затуманенным никакими дурными раздумьями, и, когда все тяжёлые мысли отступили, то смог чуть улыбнулся краем рта. Скромная вымученная улыбка окончательно согнала тень, что залегла в крошечные трещины, бежавшие по всему лицу старика. Перед Сохоном предстал тот самый Кррак, на которого он оставил ответственность за Храм Солнца. «Интересно, как давно Кррак помогает Хранителям в их деле? С кого начиналась его жизнь в Храме?» — этим вопросом янтарный великан задался впервые, только что, пока глядел на изнеможённый старческий лоб. И в то время, как он об этом задумался, Кррак вдруг заговорил привычным низковатым, но от того мелодичным голосом старца. —Старым становлюсь, Мастер Сохон, — сказал каменный помощник. Улыбка на его лице стала шире и живей. — Вот уж и вы меня наставляете. Расчувствовался старик. Давно такого не было. —Перестань, Кррак! — излишняя сентиментальность начала Сохону уже надоедать. — Не время сейчас. Нам надо скорей… Тут-то Сохон и вспомнил, зачем изначально шёл к Храму Солнца. Его взгляд медленно опустился на холщовый плащ, что Сохон по-прежнему держал на руках и который до сих пор не открыл Крраку страшную причину скорого возвращения Хранителя. Помощник сразу насторожился. Добрая улыбка пропала, на смену ей пришла открытая тревога. Кррак подошёл почти вплотную, стараясь заглянуть Сохону в глаза и узнать, отчего настроение гиганта внезапно так переменилось. Но ледяная боль вперемешку с промозглой тоской не дали ему этого сделать. Тогда Кррак спросил прямо. —Мастер Сохон, что с вами? Ответом ему стала мертвенно бледная рука, выскользнувшая из-под плаща и повисшая без малейшей качки прямо перед Крраком. Старик отшатнулся от руки назад, вздрогнув, но, как только испуг прошёл и разумом вновь овладел здравый смысл, он пригляделся, и в следующий миг его глаза расширились от невероятного ужаса, смешанного оцепенелой печалью. Впервые Сохон его видел в таком состоянии. —Н-нет… О-о-о не-е-ет…— едва вымолвил Кррак, не в силах двинуться с места. Казалось, всё его существо парализовало тем же умертвляющим сном, в каком теперь пребывали предыдущие Хранители. Руками Кррак потянулся к выпавшей руке, однако так и не смог дотронуться до ледяного синего меха. Опечаленный, каменный помощник посмотрел на Сохона. — К-как же… Как же теперь без… —Готовь лазарет, Кррак, — строго распорядился Сохон и, немедля, пошёл вглубь коридора под навес. Тяжёлая поступь гулким эхом отдавалась от кирпичных стен. Вслед за ними отдавались торопливые шаги помощника. Лазарет находился на верхних этажах, ближе к Солнцу. Хранители верили: если Солнце однажды дало жизнь, значит, оно способно её исцелить. Именно поэтому в лазарете всегда оставался светлее других комнат. Кроме того, свет помогал не отвлекаться от изучения книг по медицине, коих здесь водилось немногим меньше, чем в самой библиотеке Храма, расположенной чуть ниже лазарета, на следующем этаже. Впрочем, смежная лестница между этажами и без того превращала лазарет и библиотеку в один огромный зал. Сохон вошёл в лазарет едва ли не бегом. Кррак кое-как поспевал за ним. В центре лазарета располагалось большое каменное ложе. К нему и направился янтарный великан, как только оказался под сводами высокого купола, центр которого, прямо над ложем, венчало скромное отверстие — примерно такое же, как и в Храме Луны. Гигант осторожно уложил тело Дьюна на ложе, при этом стараясь никак не повредить больную руку мальчика, а затем, когда тот покоился на столе, резко развернулся и подошёл к одной из полок. Книги с неё полетели одна за другой. —Мастер Сохон, что…— попытался спросить Кррак сквозь отдышку и еле уворачиваясь от очередного тома. —…что вы делаете? —Я, здоровенный увалень, так ничему и не научился, — бормотал Сохон, пока открывал новый труд, бегло оглядывал страницы и отправлял вслед за предыдущим, уже берясь рукой за следующий. — Но Глим! Глим наверняка знала, как быть! Она же всегда таскала сюда эти чёртовы книги! Наверняка у неё была какая-нибудь и про Искусителей! Как бороться с их духом! С ядом! Кррак повернулся к ложу и подошёл ближе. Несмотря на все старания Сохона, одна рука Дьюна всё же осталась непокрытой. И, взявшись наконец за голубую ладонь, Кррак взялся за запястье и поднял взгляд к отверстию в куполе, будто вслушиваясь в очень тихую, едва слышимую мелодию. Такой желанной мелодии помощник не услышал. Не нащупал. —Мастер Сохон…— не поворачиваясь к великану, спокойно и размеренно сказал Кррак. — Простите, если сможете, но… Но я боюсь, вы опоздали, Мастер Сохон. —Не говори, Кррак, — позвал Сохон откуда-то издалека, когда громадная грубая ладонь выхватила с полки самый толстый из всех томов. — Не говори так. Сердце у Сохона ёкнуло, когда он медленно раскрыл обложку и взглянул на название книги. «История Равновесия» — гласила большая надпись на первой странице. Не очень-то похоже на справочник по ядам. Но отчего-то в Сохоне проснулась надежда. Будто именно здесь, в этой книге, таилось знание о том, как помочь Дьюну. Гигант, не отрывая взгляда от текста, перенёс книгу на ложе и положил рядом с телом Дьюна. Кррак заглянул на страницу у него из-под руки и мигом придвинул книгу ближе. Он толкнул руку Сохона прочь с оглавления и тут же перелистнул на несколько страниц вперёд. Им обоим открылись две иллюстрации — по одной на каждую из открытых страниц. Вокруг картинок витали небольшие островки текста. Сами же иллюстрации изображали две фигуры: на первой странице фигура оранжевого цвета, озарённая лучами Солнца и окружённая разными растениями, деревьями и цветами; на правой — такая же фигура, но цвет уже тёмно-синий. Вокруг фигуры парил голубой туман с проблесками разноцветных искр, бегали маленькие белые паучки, а над фигурой величественно парил рогатый венец Луны. Первые Хранители, какими их пытались представить авторы труда. —Мастер Сохон, зачем вам эта книга? — удивлённо спросил Кррак, когда разглядывал первую иллюстрацию. —В древней книге написано, что сначала в нашем мире совсем не было света, — вспомнил Сохон рассказ Глим. — Пока один невероятно сильный человек не принёс Солнце на нашу маленькую планету. Сохон наклонился ближе к странице и мельком осмотрел каждый из абзацев возле изображения Первого Хранителя Солнца. Нужный отрывок он нашёл довольно быстро. Громадный палец уткнулся в начало верхней строки с огромной заглавной буквой, и Сохон принялся водить пальцем по тексту. —«Солнечный свет пробудил душу, душа пробудила тело, а вместе они расцвели жизнью природы, » — гигант вчитывался в каждое слово, боясь, что он упустит нечто важное. — «Душа поддерживает тело, тело поддерживает явление жизни. С угасанием жизни, со смертью тела душа не умирает, но остаётся в потустороннем мире, граничащим с миром снов и воспоминаний.» Янтарный великан посмотрел на Кррака уверенным взглядом. Впрочем, в лице самого каменного помощника уверенности Сохон не нашёл. Лишь страх и смятение читались в морщинах старика и искреннее непонимание того, чего так отчаянно пытается добиться Хранитель. Тогда Сохон обошёл ложе с другой стороны, встал у изголовья и откинул плащ. Бледному солнечному свету предстало каменное лицо Дьюна. Не медля, Сохон схватил левую руку юного фавна — ту, шерсть на которой медленно чернела и теряла былой вид. —Посмотри, Кррак, — Сохон поднял запястье Дьюна выше и приказал уже настойчивей. — Посмотри! Видишь эту дрянь? Это — яд Искусителя! Он всё ещё сидит внутри, но почему? Почему? Ведь смерть уже давно настала! А вот поэтому… Тело умерло, да! Но дух всё ещё жив! И эта гадость съедает его изнутри! Поэтому яд держится! Поэтому шерсть и чернеет! Не в силах более сдерживать эмоции, Сохон перегнулся через ложе и посмотрел Крраку прямо в глаза. —Мы должны попробовать, — янтарный великан говорил тихо, но от того его голос становился ещё более проницательным. — Мы должны излечить от яда живой дух. —Мастер Сохон, прошу вас, успокойтесь, — к Крраку неожиданно начала возвращаться прежняя старческая рассудительность. — Нам нельзя спешить. Яд Искусителя коварен, как и его носитель. Одно неосторожное движение может стоить нам потери и без того ценного времени. Нам следует хорошо подготовиться и действовать аккуратно. Иначе мы рискуем обречь и без того несчастный дух… Постойте. Тут Кррак взглянул на лицо Дьюна, а затем медленно перевёл взгляд на Сохона. Янтарный великан на секунду озадачился: почему Кррак замялся? Однако к гиганту быстро пришло осознание того, что каменный помощник не знает Дьюна, равно как и не знает всю историю их похождений. Тем не менее, Сохон решил отложить повесть на потом. Кррак прав: у них слишком мало времени и нет права на ошибку. —Мастер Сохон, кто этот мальчик? — успел спросить Кррак, однако его вопрос остался без ответа. Сохон выпрямился, глянул на мертвые закрытые глаза Дьюна, положил руку мальчику на лоб, а после со всём тем же тихим проникновением сказал помощнику: —Пожалуйста, Кррак, — гигант поднял взгляд на старика. — У нас нет времени. Я не могу ещё и его потерять. Я должен его спасти, но одному мне не справиться. Прощу тебя, Кррак, умоляю. Ты знаешь, как исцелить яд Искусителя? Сам того не замечая, Сохон опустился на колени. Теперь их с Крраком лица находились на одном росте. Каменный помощник глядел на Хранителя всего мгновение, однако этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Сохон увидел в глазах старика проблеск надежды, какую сейчас испытывал он сам. Кррак тяжело вздохнул. Этот вздох угас сразу же, не оставляя после себя и намёка на эхо. Впрочем, эхо раздалось дальше, когда старик быстрым шагом пересёк половину зала и очутился возле высокого шкафа. Сперва Сохон решил, что шкаф также наполнен книгами, но стоило Крраку отворить дверцы, как янтарный великан увидел несколько стендов с разными гарпунами и — что больше удивило Сохона, — с посохами. Посохи стояли разные. Кррак взял тот, что хранился в центре шкафа. Этот посох Сохон уже прекрасно знал: тот самый посох с фокусирующей линзой. Именно её помощью Хранитель Солнца Ксолаль передал Сохону силу Солнца и тем самым освободил ему пост Хранителя. Как же много времени и событий прошло с того дня. Держа в руках посох с линзой, для него явно высоковатый, Кррак оставался безмолвен. Лишь по одному выражению его лица Сохон сообразил, что нужно делать. Без лишних указаний он поднялся на ноги, кивнул Крраку и перед тем, как подойти к нему и помочь с приготовлениями, наклонился к Дьюну и прошептал тому на самое ухо. —Держись, мой мальчик. Мы тебя спасём. С этими словами Сохон отошёл от ложа, даже не обращая внимания на то, как очередная прядь голубой шерсти окрасилась в чёрный ониксовый цвет.

* * *

Лёгкая ноющая боль потянула в левой руке, но Дьюн только больше пригладил шерсть и ускорил шаг. Глим уже ушла вглубь высоких зарослей папоротника. Её выдавало лишь колыхание листьев, чей рост тянулся вверх едва ли вдвое выше роста Дьюна. Юный фавн иногда задирал голову, чтобы найти в вышине пышные веера остроконечных лепестков. Однако в темноте ночи те сливались с чёрным небом. И фавну оставалось лишь довериться собственному слуху, которым кроме шорохов и шелеста шагом Глим последний отрезок пути через заросли улавливал также и отдалённую музыку. —Поторопись, Дьюн! — позвала спереди Глим. Дьюн, напротив, пригнулся и в страхе замедлил шаг. Он постарался не отвлекаться на играющую вдалеке музыку, пусть и тихую, и сосредоточиться на звуках по сторонам. Враг мог напасть в любой момент, а Глим только что крикнула ему через всю тропинку очень громко. Мальчик знал: кошмары уже наверняка её услышали и несутся сюда. И правда: шорохи спереди стремительно приближались к нему. Дьюн поджал колени, чтобы в любой момент дать дёру, однако стоило папоротникам отогнуться, как сверху вниз на него посмотрела весёлая, и в тоже время немного недовольная Глим. —Дьюн, перестань, — сказала она, наклонилась, взяла фавна за руку и насилу поставила на ноги. — Я знаю, тебе непривычно, но кошмары нас здесь не найдут. —А вдруг ты ошибаешься? — недоверчиво спросил Дьюн и боязливо оглянулся по сторонам. —Не ошибаюсь, — твёрдо парировала Глим. — В этом месте они ещё не появились. Здесь их быть не может. И потому мы с тобой в безопасности… Во всяком случае пока. Листья по правую руку колыхнулись. Мальчик резко развернулся на звук. Из кустов вспорхнули две напуганные чайки. Провожая взглядом их белые и сереющие в ночной тьме крылья, Дьюн почувствовал себя глупо. Раньше он не был таким трусливым и осторожным. —Не переживай, — восковая девушка подошла ближе и похлопала Дьюна по плечу. — Когда-нибудь страх пройдёт. И тебе не придётся думать, что ты трус. —Ты так думаешь? — расстроенный Дьюн посмотрел на Глим и даже не обратил внимания на то, как легко она узнала о его чувствах. —Я не думаю, я знаю, — Глим улыбнулась своей как всегда тёплой улыбкой, взяла Дьюна за подбородок и подняла его лицо чуть выше. — Ведь зачем мы здесь, напомни? —Чтобы вернуть всё обратно, — ответил фавн и сам тут же ещё больше поразился своей простоте. Эта мысль заставила мальчика улыбнуться. Шире улыбнулась и Глим, чьи глаза засверкали прежним азартом путешествия и открытия. Такой Дьюн её и встречал в видениях: улыбающейся, доброй и невероятно храброй. Храбрость билась в сердце Глим. Дьюн это чувствовал. Жизнерадостная, она приходила к нему в видениях и, несмотря на весь ужас, накрывший мир, звала Дьюна, тянула его к свету. Вот и сейчас восковая девушка подхватила мальчика за ладонь, ловко развернулась на носках и с одним весёлым словом «Идём!» потянула его дальше — куда-то вглубь папоротниковых зарослей. Они пересекли оставшийся участок тропинки в мгновение ока. Глим вела за собой Дьюна, а Дьюн старался за ней поспевать, поскольку девушка едва ли не бежала. Вскоре самая густая и плотная преграда выросла на их пути. И всё же Глим уверенным движением, со знанием дела отогнула ближайший к краю тропы лист и раздвинула следующие два. В миг тропинку наполнило то разноцветное свечение праздника, какое переливалось шагах в тридцати или чуть меньше. Свет не слепил глаза, но мягко облегал небольшую полянку там впереди: на другом берегу неглубокого озера, что лежало между полянкой и зарослями папоротника. Издали казалось, будто разноцветный вихрь кружит быстрый вальс на освещённом месте. Однако вскоре Дьюн различил много разных фигур. Каменные люди, фавны, лесные жители — все как один плясали в свете подвешенных гирляндой вокруг полянки бумажных фонариков. Мальчика мгновенно потянуло к танцорам. Вновь Глим узнала о чувствах юного фавна, ничего не спрашивая. «Скорее! Пропустим всё веселье!» — только этого зова и понадобилось от неё услышать Дьюну, чтобы переступить отогнутые листья и ринуться вперёд, в маленькое счастье и беззаботность. Вдвоём они направились через озеро. Вместе с Глим он прыгал по камням, что торчали из воды. Под ногами журчала кристально чистая вода, в её переливающейся ряби мелькали тени рыбок и суетливые стайки мальков. Странные подводные растения, какие Дьюн видел впервые в жизни, светились то бирюзовым, то синим, то оранжевым цветами, и вся их красота распаляла внутри юного фавна радость и желание жить. Жить без страха. Звёзды в тихом ночном небе мигали ему и вторили биению его сердца, а слабый холодный ветерок приятно взъерошил волосы. Мальчика окружила умиротворённость. —Ты чего отстал? Догоняй! — мимолётное спокойствие нарушилось. Глим крикнула Дьюну, залилась смехом и сразу же добавила. — Я первая на тот берег! А ты копуша! —Сейчас! Разбежалась! — с детским озорством, какое не звучало в его голосе много времени, крикнул Дьюн, прищурился, принимая участие в игре и ускорился, стараясь не оступиться и не свалиться в воду. Впрочем, вряд ли бы тогда случилось что-то ужасное. Скорее всего, Глим прыгнула бы вслед за ним и окатила волной брызг, как Дьюн любил в жаркий день делать с друзьями. Смеясь и перебрасываясь дразнилками, Глим и Дьюн вскоре уже не разбирали других звуков вокруг. Музыка с берега становилась громче с каждым прыжком. Праздник приближался. И, когда в воздухе взвилась финальная мелодия, Дьюн набрался сил для последнего прыжка, на секунду задержался, смотря, как Глим прыгает немного раньше, толкнулся и приземлился точно на мягкую травяную подстилку. Рядом в траве начинали проскальзывать плеши голой почвы. —Так не честно! — возмутилась Глим и упёрла руки в бока, отгибаясь назад и хитро глядя на мальчика. Она указала на него пальцем. Видимо, пыталась придать себе более серьёзный вид. — Ты поддался! —Ничего я не поддался, — Дьюн отвёл взгляд в сторону, подальше от Глим и сделал вид, будто рассматривает одну из балок, к которым привязали гирлянду фонариков. — Просто слегка поскользнулся. Глим недоверчиво закатила глаза, помотала головой и вошла в радостную толпу. Благо, танцы кончились, и восковую девушку приняли с ажиотажем. С её появлением собравшиеся радостно зааплодировали, загалдели, заликовали и, что больше всего удивило Дьюна, осыпали Глим поздравлениями. —Какое счастье, милая моя, какое счастье! — восклицала незнакомая Дьюну каменная женщина, обнимая ладонь Глим в своих ладонях. — Я так счастлива за тебя, так счастлива! —Спасибо, тётушка, — коротко улыбнулась Глим, кивнула женщине и сразу двинулась дальше, навстречу следующим приветствиям. —Ох, доченька моя! — послышался кряхтящий старческий голос откуда-то из центра полянки, скрытого от глаз за чужими спинами. Дьюн вытянулся на носках, посмотрел поверх других голов и быстро отыскал в толпе Глейна, медленно подходящего к Глим. Старик взял восковую девушку за руки и поднял взгляд чуть наверх, так как дочь приходилась ему выше почти на голову. В его лице читалась нежность, какую Дьюну редко удавалось отыскать в лице Сьюла, когда делился с ним своими маленькими успехами и достижениями. Нежность придавала Сьюлу больше трогательности. В Глейне трогательность искрилась в крошечных слезах, собравшихся в уголках глаз и стекающих в морщины. С ними Глейн выглядел куда живее. Он совсем не походил на того иссохшего от горя старика, представшего перед Дьюном и Сохоном во время их последней встречи. —Моя дорогая, Глим! Я уж думал, что не доживу до этого! Помню, как мы мечтали об этом с твоей мамой… Ах, она была бы счастлива увидеть тебя сегодня, в такой праздник… Урсула была бы счастлива… Дьюн видел: Глейну стоило большого труда, чтобы не разрыдаться. Ему на выручку пришла Глим. Девушка наклонилась и поцеловала отца в лысую макушку, из которой торчали две оставшиеся веточки с редкими листочками. Впрочем, Глейн от такого жеста, напротив, сдался, отпустил руки Глим, прикрыл ладонями рот и тихо расплакался. На глазах у Глим юный фавн тоже увидел едва заметные солёные капли. Чего, вернее, кого же он не заметил, так это внезапно появившегося прямо за спиной у Глим мастера Лиюна, чья высокая статная фигура медленно выплыла вперёд и учтиво поклонилась восковой девушке. Бывший ученик и возможный Хранитель Луны выделялся на фоне остальных гостей праздника несколько заносчивым видом и лицом, застывшем в эмоции радости, сквозь которую так и пробивалась на свет частичка почитания собственного превосходства. Внутри у Дьюна всё похолодело. Лиюн стал первым, кого юный фавн узнал среди собравшихся, и мальчик точно бы предпочёл с ним не пересекаться. Он слышал разные слухи о Лиюне. Часть из них сбывалась прямо перед ним. —Приветствую, Глим, — учтиво поздоровался Лиюн с девушкой во время поклона. —Сколько можно говорить, Лиюн? — Глим смешливо закатила глаза. — С тобой мы достаточно знакомы, чтобы общаться по-дружески. Без всех этих вот… Она изобразила реверанс, при этом кривляясь и слегка показывая язык. Все гости захохотали, и Лиюн захохотал. Однако в его лице проскользнула нотка раздражения. Дьюн уловил её по дрогнувшему нижнему веку и еле натянутой кривой ухмылке. —Прошу прощения, — только и ответил Лиюн и поклонился снова, на сей раз обойдясь лишь кивком. — Никак не привыкну, что знаком с избранницей самого Хранителя Луны. Такая честь. Рядом с Лиюном вдруг возник ещё один подданный ночи — второй из всех, кого увидел Дьюн в толпе. Новый собеседник оказался фавном, несколько выше Дьюна, с куда более тёмным и густым мехом. Пришелец резко хлопнул Лиюна по плечу, отчего тот скривился и нахмурился, но самого фавна такие перемены в лице бывшего ученика мастера Юла, кажется, нисколько не смутили. Наоборот, он улыбался во весь рот, готовый рассмеяться пуще прежнего, ободряюще глядел то на Лиюна, то на Глим и всё как будто искал, с кем же заговорить первым. Не сумев определиться, фавн в итоге сказал: —Кто-то здесь, вроде бы, говорил про Хранителя Луны? — он обратился и к Лиюну, и к Глим одновременно и весело потряс первого за плечо. —Не смей так со мной разговаривать…— прошипел Лиюн, но фавн только похлопал «хранителя» по спине и отошёл к Глим. —Тиул! — восковая девушка бросилась на фавна, крепко обняла гостя, тот ответил на объятия взаимностью. — Вот уж не думала, что вы придёте! На едкое бурчание Лиюна «Лучше бы и не приходил!» никто из них не обратил внимания. Глим и Тиул отстранились немного друг от друга, не расцепляя рук, и помолчали пару мгновений. Затем Тиул потянул ладонь к лицу девушки, убрал выпавшую из чёлки восковую прядь, убрал прядь за ухо и усмехнулся. —Прекрасно выглядишь, Глим, — со спокойным восторгом сказал Тиул, отскочил назад и внезапно указал на Глим пальцем. — Признавайся, ты ведь наколдовала эту красоту? Наколдовала! Оп-! Ага, ведь так и знал! Колдунья! Вот я тебя и раскусил! —Пап! — возмутился кто-то позади Тиула. — Ну зачем ты так делаешь? Прекрати! Отстань от Глим! Сходи лучше ещё потанцуй! По полянке туда-сюда бродило слишком много народу. Дьюн решил чуть продвинуться ближе к центру, узнать, кто же назвал Тиула «папой». Он шёл медленно, еле-еле протискивался сквозь снующую толпу, стараясь при этом не потерять из виду Глим и Тиула, которые стояли почти что в самом центре. Мальчик увидел, как Тиул упёрся в колени, глухо рассмеялся, подошёл опять к Глим и похлопал её по плечам. За спиной Тиула мелькнула ещё чья-то тень. Голубая тень подданного Ночи. —Прости, Глим, — Тиул виновато покачал головой, выпрямился. — Я до сих пор не могу поверить, что этот ушастый балбес на ком-то женился. Ускорившись, Дьюн растолкал стоявших перед ним двух каменных людей и наконец вышел в центр поляны. Перед ним стояли трое: Глим, фавн и ещё один фавн, немногим выше Дьюна, с такой же светло-голубой шерстью, как и у мальчика. Молодой фавн стоял к Дьюну спиной, и потому лица его Дьюн не видел. Однако не оставалось никаких сомнений в том, что это Хранитель Луны Мьюн, собственной персоной. А всё вокруг — их свадьба с Глим. Такую догадку тут же подтвердил Тиул. —И кстати про танцы ты хорошо напомнил! — старший фавн указал на сына, похлопал в ладоши, привлекая внимания, развернулся и крикнул всем гостям. — Прошу, расступитесь! Танец молодожёнов! —Пап, ты с ума…— Мьюн не успел возразить, так как его подхватила за руку Глим и потянула на открывшийся участок поляны. —Расслабься! Давай станцуем! — уговаривала восковая девушка. После недолгих уговором Мьюн поддался. —Ты специально его подгов… —…подкупила! Да-да! Пошли скорее! Гости свадьбы встали обширным кругом. В их ряду затесался Дьюн. Центр круга освободили специально для новобрачных. Вскоре ко всеобщему взору вышли Глим и Мьюн. К удивлению Дьюна, они не сошлись вблизи, а встали по противоположным краям арены, точно на дуэли. Ничего не понимающий мальчик успел растерянно мотнуть головой Глим в надежде на то, что он всё же объяснит ему, зачем они пришли сюда. Но кроме подмигивания Глим он другого знака не получил. Постепенно галдёж и гудение толпы смолкло. На смену им явилась новая мелодия. Долгая флейта заиграла в ночи. Её протяжное пение проникало вглубь всех душ, что собрались на торжестве. Дьюн ощутил сильнее забившееся сердце в груди и прилив энергии, растекающейся по жилам. Словно поддавшись зову флейты, Глим и Мьюн начали медленно сходиться ближе, растягивая шаг до еле заметного течения — так плывут лебеди, сдерживаемые водой. Тут звёзды содрогнулись от первого удара барабана. Мелкая рябь стуков пробежалась по воздуху, точно кони грациозно бежали по камням. Мьюн отскочил в сторону и мигом вернулся обратно. Также поступила и Глим. Зигзагом двигаясь друг к другу, они пересекли половину и вот, стоило более гулкому удару сотрясти чрево тьмы, как новобрачные резко метнулись вперёд, схватились за ладони и вытянули руки в стороны, сами вытягиваясь чересчур близкими мачтами, с необычайным стремлением ввысь. И тут запел хор. Неожиданно для Дьюна позади него и позади гостей, стоявших плотным рядом вокруг поляны, раздались десятки, если не сотни чарующих голосов, в чьём пении стремительно летели чайки, махая крыльями, полными ветра, над беспокойными морскими волнами. Сами голоса ничуть не походили на чаек, но отдавали самим лесом — царством Ночи, где каждый новый голос пылает редким цветком, деревом, лианой и сливается в единый свет природы. Таким голосом пел хор, в чьём удивительном потоке пустились танцевать Мьюн и Глим. Не расцепляя ладоней, они вальсировали по кругу, делая шаг лишь тогда, в тот момент, когда звучал новый голос хора, отчего танец напоминал качание ветвей вековых деревьев во время урагана. Впрочем, ураган и не звучал в их танце. Только бойкий бриз временами заставлял Глим кружиться на носке и всплеск пенистых барашков вынуждал Мьюна двигаться в такт волнениям интонаций хора. Так вдвоём они обошли вдоль всей арены. А когда вновь вернулись в центр, на мгновение затихли, словно чего-то ожидая. Новые барабаны ударили мощными раскатами громов, подбивая хор петь глубже, ярче, проникновенней. Им вторили хлопки ладоней гостей, которые с текущим ритмом раскачивали мелодию танца. Тогда-то на небе и вспыхнуло множество звёзд. В мгновение ока Дьюн увидел в поляне скромную опушку леса, а на его деревьях — мириады зелёных, белых и голубых глаз, пляшущих в такте всей мелодии. Глаза пели за хор, хор наполнял чёрную тишину живыми голосами, а когда буря захватила каждого с головой, Дьюн запел вместе со звёздами. В их душах горел огонь, какой юный фавн чувствовал в своей душе. Подданые Ночи прославляли миг торжества своего Хранителя. Не зная слов, не ведая и толики смысла, мальчик вливался в единый порыв и пел не голосом, но всем своим существом. Своей жизнью. И жизни других фавнов пели вместе с ним, разгоняя танец до бешеного вихря. Мьюн и Глим кружились в этом вихре до изнеможения, а когда стали замедляться, пение хора медленно угасало. Дьюн чувствовал, как затихает внутренний голос. Ненадолго Дьюн позволил себе закрыть глаза, тяжело выдыхая. Как только он открыл глаза вновь, с блаженной улыбкой на лице, то обнаружил Мьюна, стоящего напротив. Их разделяла целая поляна. Но даже так мальчик сумел увидеть окружённые первородной тьмой вытянутые красные зрачки фавна. —Вот ты где, малыш! — возопила тварь ломаным вибрирующим голосом. От страха мальчик не смог пошевелиться. Краем сознания он заметил, что все гости смотрят на него такими же чёрными глазами с мелкими красными точками вместо зрачков, а на деревьях сидит не хор фавнов, но кошмары, чьи пасти уже разомкнулись и льют на землю густую вязкую слюну. Призрачные цветы чумой заполняли поляну. Тварь, притворявшаяся Хранителем, стремительно бросилась на мальчика. Для побега не оставалось времени. Собравшись с духом, Дьюн приготовился дать отпор. Жуткое существо взмыло вверх для удара с воздуха. Но прежде, чем оно успело приземлиться на Дьюна, перед юным фавном возник силуэт. —Извини, милый, — твёрдо сказала Глим, а затем подняла вверх руку, украшенную свадебным кольцом с частичкой Луны. Раздалась ослепительная голубая вспышка. Где-то за её пределами завопил зверь потусторонним рычанием, преисполненным агонии, ярости и зла. Дьюн зажал уши, не в силах вынести этого ужасного звука, тогда как Глим всё ещё держала руку поднятой, будто удерживала над собой невидимый щит. Свет в её ладони сверкал ярко. Тысячи ниточек-лучей вырывались из лунного камня в разные стороны. Спустя мгновение кошмарный вопль стих. Вместе с ним исчезла вспышка света, какую держала Глим. Её ноги подкосились, восковая девушка без сил свалилась наземь. Рядом на коленях стоял Дьюн, всё ещё зажимавший уши. Как только мальчик осознал, что вокруг ничего, кроме тишины, от открыл зажмуренные глаза и огляделся вокруг. Под ногами в лёгком ветру колыхалась не то тёмно-синяя трава, не то того же цвета водоросли, только почему-то растущие на суше. Воздух вокруг был немного прохладней обычного, а землю странным образом немного качало то в вперёд, то назад. Рядом пролетела стайка птиц. На фоне ночного неба птиц выдавали разве что махи крыльев. По ладони юного фавна прошло слабое щекочущее ощущение. Мальчик посмотрел вниз и увидел мелкого белого паучка. В миг Дьюн осознал, где они находятся. Перед ним — Храм Луны. —Вот теперь мы не в безопасности, — выдохнула с горечью Глим. Руку Дьюна пронзила нестерпимая ноющая боль. Он стиснул зубы, чтобы не закричать и откинулся на спину. Запястье точно разрывало изнутри.

* * *

Шерсть на руке Дьюна приобрела не просто чёрный цвет, но цвет самой глубокой в мире бездны, куда никогда не падал и лучик Солнца. На глазах у Сохона ещё несколько прядей окрасились в мрачный оттенок. Яд подобрался к локтю юного фавна, где сквозь менее густой волос и тонкую кожу явно был виден расползающийся по мёртвым венам сгусток чёрной жидкости. —Кррак! — позвал янтарный великан, не отводя взгляда от руки мальчика. — Где ты там? Нам надо торопиться! —Всё готово, мастер Сохон, — ответил Кррак, закончивший складывать подпорку для посоха у изножья каменного стола. На краю сужающейся столешницы имелся жёлоб, куда помощник положил посох так, что линза находилась над телом Дьюна под большим углом. Пол, куда упиралась нижняя часть посоха, служил неплохой опорой. Однако для надёжности Кррак обставил посох камнями, на случай, если тот вдруг начнёт соскальзывать. Сохон отошёл от стола, подошёл к Крраку, оглядел работу, с силой двинул самый крупный камень и покачал головой. Теперь работа ему нравилась куда больше. Не мешкая, Сохон вернулся к ложу, где всё это время лежала книга с открытыми страницами о первых Хранителях. Кррак подбежал рядом, и оба нависли над изображениями. —Что теперь дальше? — в волнении спросил Сохон у старика, поскольку сам не очень хорошо понимал, как линза поможет излечить рану Дьюна. —Мы направили линзу точно на поражённую ядом руку, — спокойно и со знанием дела говорил Кррак. — Теперь остаётся самое сложное. Необходимо перенаправить луч света прямо в линзу, а для этого… Тут уверенность старика пошатнулась, и он, замявшись, поступал по столу пальцами, будто поиграл на рояле. Сохон, растерявшись, посмотрел на него и следом поймал на себе неуверенный взгляд помощника. Гигант нахмурился и уже собирался спросить, что же необходимо сделать дальше, как Кррак всё же решился и сказал: —…для этого нам нужно опустить Солнце с неба. Точно лезвие ножа фраза рассекла слух, а страх иглой пронзил Сохону его янтарное сердце. Гигант отступил назад, но так ничего и не ответил. По виду помощника он понял, что Кррак прекрасно осознаёт, чем грозит авантюра по спуску Солнца в Храм. Как только это случится, можно забавы ради засечь, через сколько их двоих окружат кошмары. Конечно, они оба прекрасно знали строение Храма наизусть. Но это не значит, что им не могли отрезать путь. —Мастер Сохон, я понимаю ваше негодование…— завёл было Кррак туже песню, что и раньше, однако нарвался лишь на уверенный взгляд Сохона, что с каждой секундой обретал в суровости. —Я сделаю это, — коротко отрезал Сохон и направился к выходу из зала, на ходу подбирая приставленный к стене гарпун. — Если это поможет Дьюну исцелиться, я сделаю это. А ты! Янтарный великан резко остановился, развернулся и указал на помощника. Кррак вздрогнул при виде жёсткого яростного лица гиганта и приготовился к гневной тираде, пусть и не совсем осознавал, в чём провинился. Но Сохон не стал сурово приказывать старику. Напротив, он чуть смягчился и с мольбой в голосе сказал: —Готовь защиту Храма, Кррак. С этими словами он направился прочь из лазарета, оставляя старика. Кррак проводил взглядом удаляющуюся могучую спину, решительно вздохнул и направился на этаж ниже, в кладовую. Других указаний, кроме «К оружию!» ему не требовалось. Каменный помощник давно знал секреты этой обители, и оттого заранее подготовил один крайне эффективный способ обороны, каким однажды уже воспользовался во время отсутствия мастера. Способ сработал. Сам мастер же в это время спускался на самые нижние этажи, в «брюхо» Храма, где крепились цепи. Чем ниже он спускался, тем гуще становилась темень вокруг. И всё же никакая темнота не могла загасить яркости самого Сохона. Огненный янтарь вспыхнул во тьме и, когда гигант сошёл со ступени на последний ярус, осветил просторную комнату, наполненную скрежетом проржавевших цепей. Цепи здесь тянулись вверх, в скрытый во тьме потолок высоко над головой, и крепились к трём массивным воротам, с чем-то вроде штурвала по правой стороне. Не теряя времени, Сохон подошёл к ближайшему из воротов и всем своим весом навалился на хват штурвала, пытаясь провернуть огромную балку. Балка не поддавалась. За столько лет Хранители вряд ли часто пользовались этим механизмом. И всё же Сохон на мгновение отошёл назад и навалился снова, с разбегу. Ворот протестующе заскрипел, осыпался ржавчиной, но так и не сдвинулся с места. —Чтоб тебя! — сплюнул Сохон, отшвырнул гарпун в сторону, из-за чего по комнате пронёсся металлический звон, и в третий раз со всего маху напал на торчащий из ворота штурвал. Кое-как не обломившись, штурвал издал пронзительный скрип, похожий скорее на визг животного, дёрнулся, качнулся и наконец прокрутился вперёд. Вал пришёл в движение, наматывая на себя цепь. Звенья ложились на ворот с ритмичным стуком, и стук этот ритмично отдавался в бьющемся от радости сердце Сохона, чьи могучие руки уже легли на следующий штурвал. Скоро и следующий ворот расширялся, собирая цепь в спираль, пока третий ворот еле просыпался, приходя в движение. Комната зазвучала новыми, древними и до того крайне редкими ударами могучих валов, что с силой заставляли Солнце постепенно спуститься с небес на землю. Звуки ударов отдавались по всему Храму и даже в кладовой, где сейчас как раз пребывал Кррак. Старик обшаривал комнату гораздо меньше той, в какой теперь стоял и любовался работой воротов Сохон, и что-то искал. Эхо валов ничуть не отвлекло его от занятия. Бормоча себе под нос, старик перебирал с полки к полке различные ёмкости, склянки и баночки, но никак не находил того, что так отчаянно пытался найти. «Где же вы? Куда же я вас запрятал?» — слабо разносилось по кладовой. Одна из баночек, которую Кррак ненароком задел локтем, зашаталась и тут же через секунду полетела вниз, где разбилась на полу на множество частей. Кррак, ахнув, мигом наклонился и бросился собирать содержимое баночки в ладони и перекладывать в другую баночку. Горсти неизвестного порошка мешались с пылью, но Кррак не обращал на это внимания. Стремясь быстрее убрать всё на место, он зачерпнул остатки смеси из-под самой нижней полки и вдруг замер, вглядываясь в полумрак. Под полкой лежал чуть приоткрытый мешочек, из которого скромно выглядывали круглые отполированные камни, размером не больше горошины. Случайно просыпав из ладони горст порошка и не отрывая взгляда от мешочка, Кррак потянулся под полку и вынул мешок наружу. Когда же он заглянул внутрь, то кроме победного «Вот вы где!» так ничего другого вымолвить и не смог. В следующее мгновение Кррак выбежал из кладовой, забыв про разбитую баночку, и помчался к главной площади Храма, где стояли статуи бывших Хранителей Солнца. На ходу старик зачерпывал из мешочка горсть камней и с полной ладонью подбегал к первой статуе. С трудом замедлив шаг, он встал на носки и аккуратно, стараясь опять ничего не обронить, вложил камушек в трещину в камне древнего Хранителя. Затем, не теряя времени, Кррак встал у следующего изваяния и повторил действие во второй раз. Так он двигался от статуи к статуе, вкладывал камушки в трещины и внимательно следил, чтобы те не выкатились наружу. Когда же на дне мешочка остался один последний камень, Кррак подошёл к последней статуе, взял камень из мешка, покрутил в пальцах и вложил камень изваянию с головой птицы в пустую глазницу. На этом приготовления закончились. Кррак развернулся и скорее побежал под навес, где начинался коридор. Спустя немного времени рядом с ним встал и сам Сохон. —Как успехи? — спросил янтарный великан, оглядывая площадь. —Весьма, — ответил Кррак и постучал костяшками пальцев друг о друга. —Но, должен сказать, я использовал это всего раз и не уверен, что… Невероятный крик, сравнимый со скрежетом бритвы о точильный камень, раздался вдали и прервал Кррака. Каменный помощник и Сохон замолчали и прислушались к пронзительной тишине. Вскоре крик повторился. И, кажется, намного ближе, чем раньше. В ветру, гнавшим по небу мрачные тёмные тучи и вместе с ними приближавшуюся буру, бился ухающий топот сотен лап, там же журчал плеск воды и хрипело тяжёлое дыхание. Буря в небе несла бурю и на земле. —Кррак, — взволнованно сказал Сохон, сжимая кулаки. — Чтобы ты там не придумал… Сейчас самое время начать! Кррак посмотрел на Хранителя, затем перевёл взгляд на горизонт, поднял руки над площадью и произнёс со всем проникновением, с каким умел. —Вперёд! — только и сорвалось с губ старика. И тут же, по приказу Кррака, одна из статуй прежних Хранителей сошла со своего постамента, развернулась к горизонту и встала ровно по направлению к обрыву. Следом за ней со своего места соскочило другое изваяние, теперь по другую сторону от прохода. Повторяя за первой статуей, оно крутнулось на носке и направило невидящий взор к незащищённой части Храма, словно бы зная, откуда придёт враг. За второй статуей ожила и третья. Удивлению Сохона не было предела. Прежние Хранители один за другим, точно бы чувствуя нависшую угрозу, оживали и выстраивались в два долгих ряда, готовясь защищать древнюю святыню. У каждого из них в руке Сохон увидел гарпун, и каждое остриё смотрело точно вверх, как подобает держать оружие перед атакой. В строю стояли каждая из статуй. Никто не оставался в стороне. И даже мастер Ксолаль — предшественник Сохона, — встал защищать свой прежний Храм. Сперва Сохон решил, что Ксолалю, с его малым ростом, будет крайне трудно удерживать кошмары. Однако прямо у него на глазах в воздухе вокруг Ксолаля взвился вихрь рыжей пыли, сперва полнясь камнями, а затем тая и тая, пока не остановился совсем. Смерч камней и пыли замер, и из него вышел могучий исполин с огромным молотом в руках. Широкие плечи и острый хребет вдоль спины угрожающе нависали над площадью, и в этом древнем воине едва ли удавалось узнать прежнего Ксолаля. То предстал Ксолаль из мифов, которые рассказывали Глим и Фосфо, Сохон это знал. Но всё равно не мог поверить, что видит перед собой настоящую легенду. Последней с постамента спустилась высокая статуя с головой ворона — та, которой Кррак вложил камень в пустой череп. Величественно она вышла впереди отряда, взмахнула двуручным копьём и сделала шаг вперёд. За ней, как за командиром войска, двинулись остальные Хранители. Земля дрожала под тяжёлой поступью, гулкое эхо отражалось от стен, но никакая дрожь, никакой страх не останавливал марш статуй, выдвигавшихся по всему краю площади и становившихся единым защитным кольцом вокруг Храма. Мощный шаг снова и снова раздавался на площади. Отряд выдвинулся на защиту светила. —Солнце в опасности! Охраняйте Храм! Защищайте Храм! Выполняйте свой долг Хранителя! — провозглашал Кррак. Статуи, повинуясь, маршировали и постепенно смыкали кольцо обороны. Рядом с командиром остановился Ксолаль. Кррак, чуть вытянувшись, сказал. — Никогда не думал, что Ксолаль такой верзила. Сохон заворожённо кивнул. Видеть учителя таким могущественным ему и в снах не доводилось. Впрочем, вскоре Сохону стало трудно увидеть что-либо вообще: с неба, сквозь плотный купол туч пробился яркий луч света. Сохон и Кррак вышли из-под навеса, задрали головы и прищурились. С неба на них глядело огромное огненное Солнце. Светило медленно спускалось к Храму. Чем ниже оно становилось, тем ярче и больше светили его лучи. Ещё никогда Сохон не видел, чтобы свет горел так ярко и жарко, точно сама природа, сама планета пришла к ним на выручку, ниспослав на них всю силу света и тепла, какой только обладала. В лучах Солнца струилась жизнь. Она напитывала статуи прежних Хранителей, сжигая тени, отбрасываемые ими на мир. —Мастер Сохон! Нам пора! — крикнул Кррак, забегая обратно под навес. Очнувшись от созерцаемого зрелища, Сохон помотал головой и поскорее забежал внутрь, вслед за Крраком. Массивные каменные ворота медленно за ними задвигались. Словно желая им удачи, Солнце на миг вспыхнуло самым белым светом, какой существовал в мире, каким горели звёзды высоко в небе. Статуи Хранителей, подчиняясь вспышке, закончили построение и твёрдо поглядели на темнеющий горизонт. Там, далеко внизу, сейчас собиралось настоящее полчище ужаса. Солнце скрылось внутри Храма. На планету легла непроницаемая Ночь, а прежние Хранители Солнца крепче обхватили оружие. Бесстрашие билось в их вновь живых сердцах и свет наполнял и распалял души. Их души слились воедино, как пели едино голоса фавнов в хоре. Только теперь то сверкали настоящие, пламенные души, полные животворящего огня, способного воскресить жизнь в любом, пусть даже самом маленьком, но самом отважном существе. Хранители верили в это. Теперь они готовы дать бой!