(Не)правильное

      Несколько недель прошли для Стива как один бесконечно повторяющийся день: работа, снова работа, в перерывах скудный домашний быт. Большую часть маминых вещей он продал или раздал, оставив самое памятное. Дом без её голоса и присутствия казался чужим, словно Стив вовсе не в нём провёл всё детство и юность. И каждый раз для того, чтобы переступить через порог, требовалось сделать над собой огромное усилие. Потому что там его никто больше не ждал. Никто больше не спрашивал с усталой, но тёплой улыбкой, как у него дела; не ерошил волосы, не ставил пластинки с джазом субботними вечерами.       «Всё в порядке», — говорил Стив себе и другим. И это по-прежнему не было правдой.       Баки заходил к нему в гости несколько раз, но на ночёвку не оставался и будто бы старался не задерживаться. Каждый раз между ними возникало такое напряжение, что от этих встреч Стиву становилось тоскливо и неуютно. Разговор, такой важный и страшный, всё откладывался и откладывался, и уже начало казаться, что не состоится никогда. Стив понимал, что в этом ничего хорошего нет. Они медленно отдалялись друг от друга, из упрямства делая вид, что это не так. И Стив попробовал бы поговорить первым, если бы не сомнения, что это нужно Баки. Что, если он именно этого и добивался: отдалиться постепенно, без выяснения отношений и обид?       Стив уже почти смирился, как без всякого повода ему в спину прилетел вопрос:       — Я тут подумал… А много парней тебе нравилось?       Стив стоял у кухонной плиты — жарил на сковороде тосты с сыром — вздрогнул от неожиданности и повернулся к Баки. Тот сидел за столом, подперев щёку кулаком, и смотрел на него с живым любопытством в голубых — на ярком свету — глазах.       — В смысле, много? — ошарашено переспросил Стив: он никогда любвеобильностью не страдал, и уж Баки-то об этом прекрасно знал.       — Ну, кто ещё, кроме меня?       Стив нахмурился, задетый за живое:       — Думать — занятие не для тебя, судя по вопросам.       — Просто ответь, — попросил Баки, выпрямляясь на стуле.       Весь в солнечном свете, проходящем сквозь единственное в кухне окно, он казался Стиву невозможно красивым и таким же невозможно жестоким.       — Никто. Только ты, — слова дались убийственно тяжело, хотя скрывать уже было нечего. На лице Баки появилось облегчение, и Стив, нервничая, спросил: — А что? Что такого-то?       Сзади Стива шипело и взрывалось звонкими хлопками масло на сковороде, но он не обращал на это никакого внимания, смотрел в упор на друга, теряясь в догадках, к чему тот ведёт.       — А то, что именно об этом я тебе и говорил, — торжествуя, объявил Баки. — Единственные твои долгие и стабильные отношения — ну, назовём это так — со мной. Вот ты и выдумал то, чего на самом деле нет.       — То есть, следуя твоей умопомрачительной логике, помимо тебя мне должна нравиться целая толпа парней, иначе я ни в чём не разбираюсь? — скептично переспросил Стив.       — Необязательно толпа, но хоть кто-то. Это же нормально, замечать чью-то привлекательность…       — Баки, — перебил Стив, тщетно стараясь набраться терпения.       — Что?       — Ты осёл. — Стив повернулся наконец к сковороде и, выключив горелку, со вздохом пробормотал: — И будешь есть горелые тосты.       Обед спасти ему удалось, хотя обуглившиеся края хлеба пришлось срезать. Жевали они в полном молчании, Стив смотрел на улицу в окно, игнорируя лучшего друга. На душе было совсем паршиво, как он ни пытался убедить себя, что это же Баки и нечего тут обижаться. У того всегда в голове гулял один лишь ветер, когда дело касалось любви, поэтому ему так сложно понять, что у кого-то бывает по-другому.       — Извини, я не хотел тебя обидеть, — виновато сказал Баки. — Я просто…       — …ищешь мне любые оправдания, — закончил за него Стив, наконец встретившись с ним взглядом. — Тебе это так важно? Чтобы я расписался в своей нормальности, ты вздохнул с облегчением, и мы бы притворились, что всё как раньше? Я хотел быть честен с тобой, Бак, только и всего, а ты, кажется, обманываться рад.       Баки с раздражением отложил недоеденный тост на тарелку:       — Это не так уж важно мне, зато другим будет важно. Подобные вещи — ужасное клеймо, Стив, неужели не понимаешь?       — Значит, одним клеймом больше, — пожал он плечами.       Это Баки всегда старался к нему относиться, как к равному. Эмми была необычайно добра. Но большинство воспринимали и будут воспринимать его как человека-невидимку в лучшем случае, как мальчика для битья — в худшем. Стив не собирался оправдывать их ожидания и опускать руки, жить в лицемерии и трусости (это вообще можно назвать жизнью?) — тоже.       Баки понуро опустил плечи:       — Не спеши брать на себя ещё и это, очень прошу.       — Всё нормально, Бак. К тому же кто и как об этом может узнать? Между нами ничего нет, и я не собираюсь орать во всю глотку серенады для тебя или писать любовные послания на асфальте.       — Даже жаль, — усмехнулся Баки, но взгляд оставался невесёлым, — так меня ещё точно никто не добивался.       — Тебе лишь бы самолюбие потешить, — беззлобно поддел его Стив.       — Есть такое, — ответил Баки, вгрызаясь в хрустящий тост.       Стиву и в самом деле до безумия хотелось делать какие-нибудь милые глупости для него. Но он не мог — не имел на это никакого права — и потому постарался выбросить эту мысль из головы.

***

      Они остались друзьями. Баки не изменил своего мнения насчёт того, что Стив забил себе голову «глупостями», не делал попыток отдалиться, но держал определённую дистанцию и время от времени пытался познакомить с девушками — безрезультатно, как обычно. Никому из них на самом деле не был интересен Стив, да и они ему, по правде, тоже. Он скучал по Эмми, особенно когда находил в почтовом ящике открытки с достопримечательностями Ванкувера и короткими приписками на обратной стороне. Стив несколько раз садился за чистый лист в попытке ответить, как у него дела, но так и не смог выдавить из себя ни строчки, поэтому отправлял только рисунки, иногда забавные короткие комиксы. Ему не хотелось расстраивать Эмми, а каких-то особо радостных новостей на ум не приходило, и уж тем более о личном ему рассказать было нечего.       Стив только раз нарушил проведённую между ним и Баки невидимую границу — совершенно случайно, и тут же едва не сгорел от стыда. Тот вечер выдался паршивым: он заступился за девушку, которую решил бесцеремонно облапать громила Грег, знакомый по работе на стройке и успевший и там всех порядком достать. Закончилось всё тем, что Стива вырубило с первого удара, а когда он очнулся в пыли на тротуаре, то обнаружил свой велосипед согнутым вдвое. По пути домой он встретил Баки, и тот уговорил затащить пострадавший транспорт к нему в гараж.       — Ерунда, за выходные починим, у него всё равно был вид, как со свалки, так что хуже точно не сделаем.       В голове всё ещё стоял нехороший звон, и Стив, опустившись на диван, уткнулся лбом в раскрытую ладонь, стараясь окончательно прийти в себя. Баки открыл холодильник и выудил оттуда маленький пакетик со льдом. Склонившись над Стивом, он мягко обхватил пальцами его подбородок и вынудил поднять голову, чтобы осмотреть рассечённую до крови скулу:       — Когда ты уже научишься не нарываться на бугаев в два раза больше тебя?       — Когда эти бугаи научатся вежливости и уважению к другим.       — Ох, Стиви. — Во взгляде Баки — насмешка пополам с укором. — Порой я поражаюсь тому, как ты вообще дожил до двадцати с такими самоубийственными понятиями.       — Я не умею сдаваться. — Стив зашипел, когда пакетик со льдом лег на пылающую огнём скулу.       Вместе с прохладой пришло пьянящее облегчение, и он зажмурился, расслабляясь. Стив и сам не понял, как это получилось, его просто безотчётно потянуло чуть вперёд для прикосновения, как замерзающего путника тянет к теплу костра, и он прижался губами к основанию ладони Баки, запечатлев на ней лёгкий поцелуй. Баки вздрогнул, но руку не отдёрнул. На несколько секунд Стива изнутри переполнило блаженное тепло, и даже ноющая боль от ушиба растворилась в этом исцеляющем чувстве; он прильнул щекой к ладони… а затем пришло осознание. Стив отпрянул почти в панике, вжавшись в спинку дивана.       — Прости, я не хотел. Точнее, может, и хотел, но точно не должен был. Прости, — сбивчиво бормотал он. — Прости…       — Подержи это ещё несколько минут, — Баки спокойно вложил ему в руку пакетик со льдом, выпрямился: — И хватит извиняться, словно кого-то убил.       От его голоса повеяло холодом сильнее, чем ото льда, упавшего на ладонь. Или Стиву, напуганному собственной выходкой, так показалось. «Боже, я совсем безнадёжный», — пронеслась полная отвращения мысль. Хотелось извиняться до бесконечности — ему было так жаль, словно случилось и в самом деле нечто ужасное — но предостерегающий взгляд Баки убедил не открывать рта, чтобы окончательно всё не усугубить. Стив приложил лёд к месту удара, думая, что охотно врезал бы себе сам. Иллюзия, что у него получается держать свои чувства под контролем, рухнула буквально на глазах. Внутри него всё изнывало от жажды большего, от желания стать ближе, ещё ближе, и это становилось совсем уж нездоровым. Стив сам себя боялся, а Баки снова не воспринял его всерьёз.

***

      А затем пришла война: сначала в Европу, а после — докатилась и до берегов США, без предупреждений влетев снарядами и пулями в военную базу Перл-Харбор*, забрав тысячи жизней в один день. И Стив искренне не понимал, как после этого могли оставаться люди, продолжавшие считать, что благом для их страны будет отсидеться в стороне, пока другие сражаются, гибнут каждый день. Страшное равнодушие к чужим трагедиям и не менее ужасающая глупость: если война за океаном будет проиграна, где гарантия, что она не развернётся в полной мере здесь? И помогать уже будет некому.       Баки считал так же и поэтому, как только объявили о наборе добровольцев, отправился в вербовочный пункт. Зато аналогичное решение Стива он не захотел ни принять, ни понять. Впервые Баки оказался против него, на стороне большинства — и от этого сердце Стива болезненно ныло так же сильно, как и от красного штампа «не годен» на военном билете.       Когда он признался, что ему отказали, лучший друг только выдохнул, не скрывая облегчения:       — Вот и хорошо.       Они возвращались в родной квартал тёплым поздним вечером по опустевшим тротуарам. Стив от злости спешил так, что друг за ним едва поспевал.       — Что хорошего, Бак? Им нужны добровольцы, но только не я, нет. Врач на осмотре даже не в медкнижку — на меня взглянул — и я сразу понял, что мне и шанса не дадут.       — Шанс на что? На верную смерть? — едко переспросил Баки.       Стив остановился в ярком свете уличного фонаря и обернулся на друга:       — Шанс сделать что-то стоящее.       — Что-то стоящее сделать можно и не на поле боя.       — Отсидевшись за чужими спинами?       — Не передёргивай.       — Я думал, ты в меня веришь, — разочарованно покачал головой Стив. — А ты считаешь меня ни на что не годным слабаком, как и все вокруг.       — Я в тебя верю. — Баки успокаивающе сжал рукой его плечо. — Но Стив, порой одной силы духа мало, как ты не поймёшь?       — А если нет? Иногда любая мелочь, даже незначительная помощь от маленьких людей, вроде меня, может что-то изменить! — с запалом сказал Стив. — Я попытаюсь ещё, Баки, и очень тебя прошу — не отговаривай меня.       Тот смотрел на него с такой болью, словно Стив вонзил нож ему в грудь, ещё и прокрутить лезвие не забыл, вырезая дыру. Баки хотел что-то сказать, но осёкся, поджал губы и, выпрямившись, убрал руку с плеча:       — Ты самая упрямая задница в Бруклине, Стив, и доказывать тебе что-либо бесполезно. Но я всё равно буду надеяться, что тебя не призовут.       Стив нервно поправил лезущую в глаза светлую чёлку:       — Боишься остаться в тени моих подвигов?       Шутка прозвучала донельзя вымучено, но Баки вдруг оттаял, притянул к себе за плечи, как делал часто когда-то, до неловкого признания в любви:       — И не мечтай, сопляк.       Они оба понимали, что впервые за столько лет их пути вот-вот разойдутся. И Стив позволил себе ответить на эти объятия, прижавшись крепче, чем когда-либо.