(Не)правильное

      Стив считал себя в полной мере готовым к тому, что уход на войну изменит его жизнь навсегда (по-другому и быть не могло!), но даже представить не мог, чем всё обернётся на самом деле. Ему выпал Шанс — такой, что обязательно с большой буквы и никак иначе. Судьба свела его с удивительным человеком — доктором Авраамом Эрскином — который поверил в него, дал то, о чём Стив раньше мог разве что мечтать — крепкое, сильное и здоровое тело и возможность послужить своей Родине. Вот только в реальности, в отличие от фантазий, ничего не бывает легко и просто. И адская, невыносимая боль при введении сыворотки «суперсолдат» стала лишь началом, пустяком в сравнении с той опустошающей потерянностью, налетевшей на Стива после смерти доктора Эрскина вместе с кучей вопросов. Достоин ли он полученной силы? Правильно ли поступает? Неужели выступления перед публикой для того, чтобы зажечь сердца людей верой в победу — это всё, чем он может быть полезен? Стив ощущал себя слепым, который знает, что заблудился, но никак не может отыскать на ощупь нужную стёжку. Всё больше росла неприязнь к самому себе за то, что невероятный дар, который он получил, всё продолжал тратиться впустую.       А затем — новость о разбитом в сражении сто седьмом полку как гром среди ясного неба. Баки мёртв? Эта мысль прошила сердце Стива, как пуля, насквозь. И тут же пришло неверие. Баки просто не мог уйти из жизни так рано — не с его-то неуёмной энергией, умением добиваться своего и верной, будто влюблённой в него, удачей. Стив думал — принимал как данность — что из них двоих если кто и мог позволить себе пасть на этой войне, так это он сам. Не сказать, чтобы смерть Стива совсем не пугала, но дома его хотя бы никто не ждал; а у Баки — семья, и он должен, просто обязан к ним вернуться.       И Стив будто прозрел, понял: вот тот единственный верный путь, который он столько времени тщетно пытался отыскать — спасти Баки и всех, кого только сможет.

***

      Баки действительно был поцелован удачей: в лабиринте бетонных стен лаборатории Гидры Стив нашёл живым только его одного: измученного, привязанного ремнями к столу, шепчущего в бреду порядковый номер и звание. Видеть его таким — страшно до тошноты, но в голове вертелась короткая мысль, побуждающая к действию: «Живой! Живой! Живой!» И Стив немеющими от волнения руками сорвал все ремни, помог Баки подняться. Тот посмотрел расфокусированно — на Стива и сквозь него одновременно — и, улыбнувшись криво, недоверчиво, но счастливо; срывающимся голосом назвал по имени. У Стива встал ком в горле. Хотелось прижать Баки к себе и расплакаться, потому что с ним что-то сделали и наверняка ужасное; но на это не было времени. А ещё Стив опасался, что если позволит себе хотя бы мимолётную слабость, то сломается сам. И на время побега все эмоции выключились, будто перегорели. Кто бы мог поверить, что быть бесстрашным Капитаном Америка гораздо легче, чем просто Стивом? Он следовал поставленной цели — вытащить Баки отсюда — механически, повинуясь рефлексам и интуиции, зная, что остальное настигнет его позже. Ведь на самом деле сыворотка Эрскина, одним махом избавившая его от немощности и всех болезней, ничуть не спасала от самых обыкновенных страхов и сомнений.       Тайная организация Гидра, которой принадлежала взорванная лаборатория и военная база, совершенно очевидно представляла собой невероятную угрозу. Вооружение, которое бывшие пленники во время побега прихватили с собой, поражало воображение мощью и разрушительностью, оно словно и не принадлежало человечеству вовсе. Ни один из специалистов, осмотревших его, так и не смог сказать, что за энергия питала его. Но факт оставался фактом: если Гидра развернётся в полную мощь со своими разработками — они смогут поставить весь мир на колени.       В штабе врачи осмотрели каждого из освобождённых пленных: раненых среди них было не так и много, а вот подхвативших инфекционные заболевания — добрая треть. Больше всего Стив волновался за Баки, хотя тот и начал выглядеть значительно лучше ещё на подходе к границе Италии, будто из воздуха силы черпал. Почему-то это вызывало не радость, а навязчивую тревогу, особенно когда вспоминался затуманенный невидящий взгляд Баки и нависшая над ним непонятая металлическая конструкция. Что за опыты проводились в той лаборатории, выяснить так и не удалось: ни документов, ни толковых свидетелей не осталось. А то немногое, что мог рассказать сам Баки, не давало практически ничего: вещество, которое вводили отобранным для эксперимента пленным, вызывало адские муки, сводило с ума и убивало, как правило, в течение нескольких часов. Результатом опытов некий доктор Зола оставался стабильно недоволен, а значит, добивался вовсе не летального исхода или, по крайней мере, не такого.       Для Баки прошло больше двух суток — и никаких ухудшений не наблюдалось, только взгляд серо-голубых глаз, раньше искрящихся задором, оставался потухшим, безжизненным. Стив уже видел такой раньше, в собственном отражении после того, как умерла мама.       Дожидаясь результатов врачебного осмотра, он нервно расхаживал взад-вперед. Остановился, только когда из одиночной палаты вышел доктор — пожилой, с длинной бородой и косматыми бровями, нависшими над выцветшими голубыми глазами. Он горбился, одну руку держал в кармане белого халата.       — Конечно, здесь требуется более детальный анализ, чем позволяют нынешние условия, но по основным показателям сержант Барнс абсолютно здоров. Если не брать в расчёт физическое истощение, разумеется.       Стив сдержанно кивнул и вошёл в палату. Баки, сидя на высокой койке, натянул на себя светло-серую футболку и поднял на него глаза:       — Такое чувство, словно за дотошность здесь отдельную медаль выдают. Этот доктор, Робинсон, — он спародировал английский акцент на его фамилии, — мне разве что в задницу не заглянул.       — Его можно понять, если учесть, откуда вы все вернулись.       — Я в порядке. — Баки соскочил с койки: — Хотя каждый раз, когда смотрю на тебя, думаю, что умом всё-таки поехал.       — Я всё тот же, — ответил Стив, стараясь спокойно перенести очередной изучающе-недоверчивый взгляд.       Баки будто бы провёл невидимую линию между ними, относясь настороженно, как к чужаку, искусно притворяющемуся старым знакомым. Скорее всего, гадал: сколько в Капитане Америка осталось от того хлипкого астматика, которым он был? «Я всё тот же», — Стиву хотелось повторять это до тех пор, пока Баки наконец и сам прозреет.       — В том-то и дело, что нет, — возразил он с убитым видом и хотел пройти мимо на выход, но Стив преградил дорогу, всё ещё мимолётно удивляясь тому, что теперь они почти одного роста. Привыкнуть к такому действительно непросто, когда большую часть жизни приходилось задирать голову так, что аж шею сводило:        — Разве это важно? То, как я выгляжу?       — И кем стал? — с вызовом подбросил ещё один вопрос Баки.       — Да, — спокойно ответил Стив.       У Баки во взгляде всё отчётливее просматривалась тревога и какая-то затравленность, словно позади него зияла пропасть, а перед ним стоял тот, кто его туда непременно подтолкнёт. Стив совершенно не понимал, чем могла быть вызвана такая реакция. Он предчувствовал какую-то колкость или упрёк, но ответ прозвучал неожиданно мягко:       — Ты стал тем, кем всегда заслуживал быть. — Баки неуверенно улыбнулся и хлопнул Стива по плечу: — И я перед тобой в большом долгу, сопляк.       — Как насчёт того, чтобы забыть дурацкие прозвища? — без особой надежды попробовал сторговаться Стив.       — И лишиться маленькой радости в жизни? Ну уж нет. Я прикрою разок-другой твою героическую задницу — на том и сочтёмся.       — Сомнительные у тебя радости, однако, — сказал Стив, уступив ему наконец-то дорогу к выходу из палатки.       — Какие есть, — хмыкнул Баки.

***

      Их перебросили в секретный штаб в Лондоне. Докладывая о ситуации с Гидрой, Стив и сам поразился тому, насколько чётко отпечатался в памяти каждый объект на мимолётно увиденной карте. Наверное, сказалась не только сыворотка, но и давняя привычка художника-самоучки — быстро запоминать детали, чтобы потом достоверно нарисовать. Даже Пегги оказалась под впечатлением и одобрительно улыбнулась ему. Стив тут же вернул ей улыбку. Пегги стала для него неразгаданной загадкой: как одна женщина могла совмещать в себе жёсткость, стальную выдержку, которой могли бы позавидовать многие мужчины и в то же время доброту и сердечность? «Удивительная», — первое слово, приходившее на ум, когда Стив пытался охарактеризовать её. И она нравилась ему, очень. Настолько, что хотелось без памяти влюбиться, даже если не взаимно — Баки, наверное, был бы только рад узнать, что он наконец увлёкся кем-то другим.       Однако, когда в душном английском пабе разговор о Пегги зашёл на самом деле, Баки не выглядел довольным, скорее уязвлённым:       — А эта дамочка в красном, похоже, всерьёз на тебя запала. — Пальцем он провёл по ребру запотевшей пивной кружки на столе перед ним.       — Всё ещё убиваешься, что твои чары на неё не подействовали? — поддел его Стив не без лёгкого злорадства.       Он не мог определить, кого конкретно ревновал: красавицу Пегги к другу-сердцееду или всё же наоборот. Хотя нет, на самом деле мог, причём легко. На Стива тут же накатила волна неприязни к самому себе.       — В это сложно поверить, но она ослеплена тобой, так что вынужден признать своё поражение. — Баки залпом допил пиво, отставил кружку с недовольным видом и прокомментировал: — Такое чувство, что оно у них безалкогольное.       Стив обернулся на сидящих по соседству солдат: один из них распевал что-то на французском — не особо приличное, судя по раскрасневшемуся потному лицу и шальному блеску в глазах — а остальные стучали ладонями по деревянной крышке стола, пытаясь выбить нестройный музыкальный ритм.       — Ну, другим вон вполне хватило.       — Не, я, пожалуй, прихвачу с собой что-нибудь покрепче.       — Уже уходишь? — недоверчиво спросил Стив, и получил утвердительный кивок в ответ.       Баки, которого он знал почти всю свою сознательную жизнь, любил шум и веселье, постоянно притягивал к себе внимание. Стив вслух называл это выпендрёжничеством, про себя думая, что Баки как солнце, в нём много света и тепла, и поэтому окружающие так охотно к нему тянулись. Любить его тоже было легко, даже слишком — когда-то Стив и представить себе не мог, какую ловушку это таило лично для него.       От нынешнего Баки исходило отчуждение и желание побыть одному. Даже шутки в привычной ироничной манере казались Стиву насквозь фальшивыми. Баки словно играл самого себя, оставаясь далёким, потерянным.       Стив раздумывал, стоит ли уйти вместе с ним или лучше не навязываться, как шумная солдатская компания утащила его к себе за стол, требуя внимания. Завтра — смена дислокации, подготовка и нападение на базу Гидры, которое неминуемо обернётся потерями, и им всем хотелось, чтобы беззаботное сегодня продлилось как можно дольше.       Было уже за полночь, когда Стив со всеми распрощался и по деревянной винтовой лестнице поднялся на второй этаж, надеясь, что никто из хорошенько выпивших боевых товарищей с неё не свалится. Они забронировали всё левое крыло гостиницы в этом же здании. Стив прошёл по коридору, устланному зелёным ковром, отыскал двести двенадцатый номер. Их с Баки комната находилась в самом конце.       Стив вошёл внутрь тихо, надеясь не разбудить друга. С шумом выдохнул, когда в тусклом свете ночника напоролся взглядом на обнажённую спину Баки — тот сидел на кровати, обхватив колени руками и смотрел в открытое окно, пропускающее прохладу и шум ночного Лондона.       — Почему не спишь? — спросил Стив, присаживаясь на край свободной кровати у противоположной стены.       Обстановка — скуднее некуда. Две кровати, два стула, на один из которых Баки свалил одежду, оставшись в одних штанах, тумбочка со стоящими на ней ночником, стаканом и где-то наполовину опустошённой бутылкой скотча.       — Не спится. — Баки понуро опустил голову, а затем потянулся за бутылкой, чтобы налить себе ещё.       — Э, нет. — Стив привстал и перехватил руку Баки в нескольких сантиметрах от бутылки. — Тебе уже хватит.       — Не волнуйся, Капитан трезвенность, я даже напиться не могу. — Баки зло сверкнул глазами и сбросил его руку. — Здесь вообще, похоже, всё ненастоящее. Даже ты.       — Что я? — в недоумении спросил Стив, опускаясь перед ним на корточки.       Баки на него прямо посмотрел и со вздохом сказал:       — Ты ненастоящий.       Язык у него и в самом деле не заплетался, как и взгляд оставался осмысленным, но тот бред, что Баки нёс, явственно намекал, что полбутылки скотча и несколько стаканов пива перед этим всё же хорошенько вдарили по мозгам.       — А говоришь, не напился, — мягко попрекнул Стив.       — Не напился, — вторил ему Баки неожиданно надломленным голосом. — Я… — он сипло выдохнул. — Там умирали, Стив! Постоянно кто-то умирал рядом. И я… Я знал, что меня ждёт то же самое, но мне так хотелось тебя увидеть ещё хотя бы раз. До безумия, просто. А потом ты пришёл — такой — и я почти поверил.       Стив потрясённо опустился на колени:       — Баки, ты что?..        «…думаешь, что ты ещё там? В лаборатории?» — слова застряли в горле. В широко распахнутых глазах Баки — отчаяние и одиночество, и ответы стали не нужны. Стив думал, что после плена Баки боялся засыпать из-за ночных кошмаров, тогда как на самом деле он боялся проснуться. И Капитан Америка для него был не чужаком — фантазией. В детстве, когда Стив болел особенно сильно, Баки ложился рядом и твердил: «Вот вырастешь — и станешь самым здоровым из всех. И самым сильным. После меня, конечно». Стив слабо улыбался ему, пусть и понимал, что этого никогда не будет. Но помечтать хотелось.       А теперь всё стало реальностью. Правда совсем не такой, о какой мечталось.       Стив взял Баки за руку и крепко прижал её раскрытой ладонью к своей груди, туда, где болезненно быстро колотилось сердце:       — Я настоящий, Бак. Здесь всё настоящее.       — Правда? — Баки подался вперёд и наклонился, опасно сократив расстояние между их лицами.       Стив весь напрягся, сдерживая ужасно неуместный порыв поцеловать его. На выдохе тихо сказал:       — Правда.       И Баки вдруг сам его поцеловал, медленно и бережно, будто бы проверяя, не исчезнет ли Стив от этих прикосновений; пальцы вцепились в рубашку на груди так, чтобы не дать и шанса отодвинуться. Стив и не пытался, только ошарашено зажмурился. Теперь уже грань между реальностью и вымыслом размылась для него самого. Это было словно вернуться в свои семнадцать, в гараж, где Баки поцеловал его впервые: всё те же смятение, смущение, сумасшедшая нежность и горечь алкоголя на губах. Стиву хотелось притянуть Баки к себе, крепко вжаться всем телом и целовать так яро и отчаянно, чтобы этот придурок ни на секунду не смел усомниться, что всё вокруг — настоящее, что они оба — живые. Но мысль о том, что Баки пьян, расстроен и на самом деле ничего подобного не хотел бы, удержала его от любого лишнего прикосновения.       И всё закончилось слишком быстро. Баки выпрямился, убрав руку с груди Стива:       — Придётся тебе поверить.       Стив, опустошённый, растерянный, всё ещё сгорающий от неправильных желаний, заставил себя кивнуть.