(Не)правильное

      Борьба с Гидрой растянулась на долгие месяцы: несмотря на то, что все диверсии заканчивались успехом, до решающей победы по-прежнему оставалось далеко. «Отрубишь одну голову — и на её месте тут же отрастут две». Шмидт не так уж и преувеличивал: Гидра оправлялась от любых потерь с завидным упорством и остервенением, как мифическое существо, в честь которого она была названа; но никто из Воющих коммандос не падал духом. Наверное, ничто не способно так быстро и надёжно сблизить, как общий враг и постоянная опасность: их маленький спецотряд научился действовать так слаженно, что порой казалось, они вот-вот и мысли друг друга перехватывать начнут. И дела у них шли хорошо, даже слишком: ни одной потери за полгода, ни одной проваленной операции. Стив не без удивления и гордости мысленно признал: не такой уж из него и паршивый командир вышел, хотя внутренний страх принять неверное решение, которое может повлечь за собой гибель доверившихся ему людей, и не думал исчезать. О нём догадывался только Баки, не раз как бы невзначай напоминая, что они все тут прекрасно осознают, на что идут и чем рискуют. Стиву если и становилось спокойнее, то не столько от его слов, сколько от простого присутствия рядом.       Баки больше не говорил ни о пережитом в лаборатории, ни о своих сомнениях относительно реальности происходящего. Вёл себя вызывающе уверенно, старательно демонстрируя, что всё у него под контролем. Не подавал виду, но, скорее всего, стыдился той минутной слабости в лондонской гостинице и поцелуя. Стиву не хотелось напоминать об этом и заставлять Баки испытывать неловкость, но он надеялся, что тот разговор ему всё-таки хоть немного помог и приободрил.       Спали они в одной палатке по необходимости, которую не обсуждали прямо. Баки по-прежнему испытывал проблемы со сном: засыпал долго, неохотно, а пробуждаясь от очередного кошмара резко вскакивал с широко распахнутыми глазами и часто дышал, силясь прийти в себя. Находил глазами Стива — и укладывался обратно, медленно успокаивался. Он не рассказывал о своих кошмарах, но догадаться было нетрудно: Зола, лаборатория, умирающие молодые ребята на соседних койках. Стив думал, что для Баки он в эти минуты служил чем-то вроде маяка, помогая быстро найти путь в реальность, понять, что настоящее, а что — отголоски пережитого. Проводить ночи рядом было спокойнее для них обоих, пусть высыпаться это и не слишком помогало. Временами Стив просыпался от того, что Баки начинал громко бормотать во сне — имена, цифры, что-то совсем неразборчивое — и тогда усаживался рядом, успокаивающе шептал что всё хорошо, ласково гладил по волосам если слова оказывались бесполезными. И, само собой, он попался на этом с поличным — с его удачей разве могло быть иначе?       Баки дёрнулся, когда Стив осторожно убрал чёлку с его покрытого испариной лба; перехватил руку, с силой сжав пальцы на запястье. Открыв глаза и сонно проморгавшись, ошарашенно спросил:       — Стив? Какого чёрта? — Пальцы Баки разжались, отпуская руку, застывшую рядом с его лицом.       Стив, сидя на краю матраса, выпрямился, пытаясь разглядеть лицо Баки, но мягкая полутьма смазывала черты. Только глаза блестели — вызывающе, но вроде бы не сердито. Стив вздохнул и ответил:       — Ты громко болтаешь во сне.       Прозвучало куда нейтральнее, чем более подходящее «ты бредил» и «у тебя опять были кошмары». Но Баки с шумом выдохнул и заёрзал, скорее всего что-то вспоминая:       — Ну да. — Он на несколько секунд отвёл глаза, а затем снова посмотрел в упор на Стива и чуть насмешливо спросил: — Что, может, в другой раз и колыбельную споёшь?       Баки не переставал делать вид, что ничего страшного с ним не произошло, что всё в порядке и он не оглядывается назад, не пропадает в лабораторных стенах каждую ночь. Стиву было нетрудно подыгрывать, вот только мысль «а надо ли?» беспокоила всё сильнее: проблемы вряд ли сами собой исчезнут, даже если научиться правдоподобно притворяться, что их нет.       — Так вот чего тебе не хватает для крепкого здорового сна? — Стив заставил себя широко улыбнуться, хотя в груди ворочалось, царапалось тёмным комком беспокойство. — Маминой колыбельной?       — Ну ты и говнюк. Кыш отсюда! — Баки пинком спихнул его с матраса на пол.       Стив, потирая ушибленную поясницу, негромко рассмеялся. Баки ему вторил и на несколько секунд они словно вернулись в годы до войны, Гидры и Капитана Америка. И на душе стало упоительно легко. А потом смех затих, и Баки сказал:       — Я так скучаю по ним. Мама писала, у Бекки появился ухажёр, — Баки фыркнул: — Ему чертовски повезло, что я далеко. Хотя его это не спасёт, если вздумает обидеть её. Найду и…       — …оторвёшь ему голову. — Стив коротко улыбнулся, пересаживаясь на свой матрас, расстеленный на брезентном полу палатки: — Сам-то скольким девушкам сердца разбил? А они ведь тоже чьи-то сёстры и дочери.       — Вот поэтому я и не хочу для Бекки кого-то вроде меня.       — Просто дай ей самой выбрать. — Стив опустился на матрас и повернулся на бок, лицом к другу. — Война закончится, Бак, с Гидрой тоже разберёмся — и вернёмся домой. Может, совсем скоро.       — Звучит, как раз плюнуть.       — Ну, возможно, будет немножко сложнее.       — Немножко? — насмешливо переспросил Баки.       — Самую малость, — тепло отозвался Стив.       — Да уж. Крепче щита Капитана Америка только его оптимизм.       — Моё секретное оружие.       — Точно. В случае чего сразишь им наповал.       Стив так и заснул, с лёгкой улыбкой на губах и робкой надеждой, что всё и в самом деле будет хорошо, главное верить.

***

      Через два дня надежда в нём умерла, не оставив после себя ничего. Стив не знал, как это вообще возможно — продолжать жить — существовать? — с зияющей дырой в груди. У него словно вырвали сердце, а он по какой-то причине не упал замертво, как должен был. Сразу. На месте. Как только Баки сорвался вместе с поручнем поезда вниз, в покрытое снегом и льдами ущелье. В голове ещё долгим эхом отзывался его звенящий от ужаса крик, хотя в реальности всё наверняка потонуло за секунды в грохоте колёс мчащегося поезда. Боль пришла не сразу, задержалась вместе с осознанием, что это действительно случилось. Баки погиб, потому что он, Стив, облажался: не успел, не защитил, втянул в эту смертельную авантюру, в конце концов. Это было так просто, тешить себя иллюзиями что пока они вместе — всегда присмотрят друг за другом, не дадут худшему случиться. Баки и не дал — спас, приняв на себя вражеский огонь — а Стив не сумел ему помочь. Какие-то считанные дюймы между их руками обернулись бесконечностью.       Поезд понёсся дальше, как ни в чём не бывало, а у Стива, повисшего снаружи на поручне, перед глазами потемнело от рвущей сердце боли и горьких, злых слёз. Всё тело сковало льдом, и короткий шаг внутрь вагона дался тяжело, как ни один прежде. Стив помнил: у него задание. А ещё понимал: кроме этого у него ничего и не осталось. Только долг. И он поднял с пола свой щит, моля Бога, чтобы у него хватило самообладания не убить Золу сразу, как только увидит. Иначе всё было зря.

***

       Золу схватили живым — у того, в отличие от охранников, не хватило чести и смелости принять яд, припрятанный в нагрудном кармане для таких случаев. Его забрали в лондонский штаб для допроса. Никто не сомневался, что развязать Золе язык будет нетрудно. Такие, как он, дорожат своей шкурой, а не принципами. Стив не стал присутствовать на первом допросе и почти сбежал оттуда на поле боя. Раскалённая ярость в груди требовала выхода, пробуждая мучительное желание убивать или быть убитым. И Стив проливал кровь — но легче от того не становилось; рисковал собой — но смерть за ним упорно не приходила, держась где-то поблизости. Отчаяние накрыло с головой. Найти чудом уцелевшую бутылку скотча в разрушенном воздушной бомбардировкой пабе и пытаться там же напиться — верх идиотизма. Баки бы оценил.       Скотч, вливаемый стакан за стаканом, драл глотку, но ни облегчения, ни опьянения не наступало. Организм Стива раньше не умел толком сопротивляться ни болезням, ни воздействию спиртного, теперь же отыгрывался за годы слабости и объявил бойкот попытке впасть в саморазрушение. Стива это ужасно злило: зачем ему эта сила, здоровье, если он снова не смог спасти дорогого человека? Когда-то слишком поздно добыл для мамы лекарство, теперь не успел схватить Баки за руку. Ясно же, его просчёт! Он должен, должен был успеть!       Стив услышал звук шагов за спиной запоздало, уже совсем близко. Обернувшись, увидел Пегги, которая тут же застыла в нерешительности — наверное, моментально оценив его совсем убитый вид.       — Я ведь даже напиться не могу, ты знала об этом? — спросил он, лишь бы не молчать под участливым взглядом её карих глаз.       От собственных слов внутри что-то перевернулось, щёлкнуло в голове. Стив встрепенулся, стараясь разобраться, почему невзначай брошенная фраза вдруг показалась такой знакомой… И важной?       — Да. Твой метаболизм примерно в четыре раза выше, чем у обычного человека… — начала объяснять Пегги, присев на круглый стул у обломков барной стойки.        «…Я даже напиться не могу», — пронёсся в голове усталый голос Баки.       — Боже! — вырвалось у Стива.       Он замер, потрясённый внезапной догадкой, выпустил стакан из пальцев, и тот покатился, расплёскивая остатки скотча по круглой деревянной крышке стола. Стив никак не отреагировал, всё ещё пытаясь осознать.        «…Я даже напиться не могу. Здесь вообще, похоже, всё ненастоящее. Даже ты», — и Баки был таким подавленным, растерянным, но пьяным ли?       — Это такой побочный эффект, — закончила Пегги и недоумённо свела брови на переносице: — Стив? В чём дело?       Он поднял на неё глаза, судорожно вцепившись рукой в край стола:       — Я понял… Пег, я такой идиот! В вечер, когда только сформировали Командос, мы это дело отмечали в пабе — и Баки сказал, что алкоголь на него не действует, совсем. Он тогда даже в реальности происходящего усомнился. Я решил, что он устал и расстроен, потому и нагнетает… Но что, если нет? Зола ведь ставил над пленными какие-то эксперименты, и Баки единственный, кто остался после них живым, к тому же абсолютно здоровым.       — Сыворотка доктора Эрскина была уничтожена, сам знаешь, — сказала Пегги, тем не менее глубоко задумавшись.       — Значит, им удалось изобрести свою.       Пегги вздохнула, с сожалением покачала головой:       — Да даже если так, это вовсе не означает…       — … что Баки выжил. Я понимаю. Но есть же шанс! Пусть один на миллион, но есть! — Стив поднялся из-за стола, ощущая себя так, словно сам успел умереть и воскреснуть. — Я хочу поговорить с Золой. И нужно ещё раз прочесать ущелье.       Баки был прав — Стив всё-таки неисправимый оптимист. И, может быть, вера и в самом деле являлась его главным оружием.