(Не)правильное

      Пробуждение далось тяжело: в животе пульсировала уже затихающая боль, тело налилось тяжестью, словно по венам бежал свинец, а не кровь. Даже поднять веки казалось сверхсложной задачей. Он и не спешил, прислушавшись к мужскому голосу рядом, лёжа на жёсткой кушетке.       — …Тут нужны годы медленной ювелирной работы целой группы специалистов, а такая спешка… всё усложняет, — в каждой фразе сквозил заметный немецкий акцент.       — Ваша еврейка-жена и две очаровательные дочурки только благодаря моему вмешательству не отправились в горящие печи концлагеря. Так что я могу и буду требовать от вас не только всё возможное, но и невозможное. Вам понятно, господин Шнайц? — холодным резким тоном переспросил второй мужчина на более чистом, но неидеальном английском.       — Более чем, — обречённо согласился тот.       — Разбуди его.       — А он и не спит, — подала голос женщина чуть поодаль.       Повисла пауза. Поняв, что притворяться спящим бесполезно, мужчина открыл глаза — и застонал, зажмурившись, ослеплённый светом лампы, нависшей где-то над ним.       — Очнулся наконец, — прокомментировал мужчина без немецкого акцента.       «Лучше бы сдох»,  — мелькнула мрачная мысль. Сдохнуть и правда хотелось. Он устал просыпаться в белых стенах без окон, с гудящей головой, ощущая себя никем. Он и был никем, судя по всему. В голове — звенящая пустота в ответ на каждую попытку вспомнить, было ли в его жизни хоть что-то кроме тренировок, заданий, как правило на убийства, и разговоров о пути к порядку через хаос.       Лампу, нависающую над ним, сдвинули в сторону, свет наконец перестал бить ему в лицо.       — Как себя чувствуешь, Солдат? — спросила женщина.       Он поморщился — от ноющей боли в животе и прозвища, которое ему решительно не нравилось. Но своего имени он не помнил (а оно вообще было?), а значит, Солдат так Солдат. Перед ним были трое, все в белых халатах: высокий мужчина с зализанными темными волосами, узкими глазами и короткой щетиной на лице; рядом с ним — такой же долговязый блондин, позади них — миниатюрная женщина лет сорока, с собранными в высокую гулю тёмными волосами. Всех троих Солдат помнил, хотя и весьма смазанно. Блондин — Шнайц — меланхоличный доктор, брюнет — угрюмый русский, среди этих сошек — главный, а так, явно чей-то прихвостень. А позади них стояла медсестра — Анна — единственная женщина, которая не боялась к нему приближаться. Тоже русская. Её приставили к нему после того, как он сломал шею одному из докторов. Тогда ему только присоединили бионическую руку, боль была адовой, а кошмары… кошмары не спешили исчезать даже наяву. Солдат и после пробуждения слышал взрывы, свист пуль, иногда ему казалось, что он падал куда-то, где не было дна, только поток холодного воздуха бил в спину… и всё это неизменно оборачивалось паническими атаками и приступами бесконтрольной агрессии. Затем с ним что-то сделали: кошмары остались, но размытые, не такие шокирующие и реальные, словно вокруг них в сознании возвели ограду. Солдат боялся, что она может в любой момент рухнуть.       Скорее всего, Анну подослали к нему с расчётом, что в случае приступа женщина вызовет меньше агрессии, чем мужчина. Солдат же в этом сильно сомневался, просто надеялся, что красная пелена ярости, застилающая глаза, больше не одержит над ним верх.       — Глядя на тебя, красотка, уже лучше.       Она и бровью не повела, смотрела всё так же равнодушно. Анна и в самом деле была привлекательной, хотя уже далеко не юной. Флирт с нею стал привычкой. Сначала Солдату хотелось сбить холодное равнодушие хоть с чьего-то лица, и он решил, что с женщиной это получится легче, чем с остальными. На деле если в Анне и имелось хоть немного мягкости и сострадания, то на него растрачиваться она уж точно не собиралась. Но Солдат раз за разом продолжал неуместно к ней цепляться — слишком одиноко ему здесь было.       — Мне всё чаще кажется, что голосовые связки ему ни к чему, — отозвался русский.       — Не тебе решать, — равнодушно возразила Анна.       — Займись им, — бросил русский, и, прихватив с собой Шнайца, вышел из комнаты.       — Можешь сесть? — спросила она.       Солдат молча поднялся на локтях, свесил с кушетки босые ноги. На нём были свободные серые штаны и бинтовая повязка поперёк живота. Солдат, к своему удивлению, не помнил ничего о ранении. Где и когда? Сегодня? Вчера? То, что он не помнил ничего о себе до вот таких белых стен без окон — для него давно стало нормой, Солдат даже в какой-то степени готов был поверить в то, что родился в лаборатории; но кратковременной потери памяти с ним не случалось, во всяком случае, он не отдавал себе в этом отчет. А тут неожиданный провал, словно кто-то стёр воспоминания, как ластиком карандаш. Или он совершенно безнадёжен, с дырявым решетом вместо головы? Поэтому его и держат почти всегда взаперти?       — Меня подстрелили? — спросил он, когда Анна принялась разматывать повязку.       — Да.       — Я провалил задание?       — Да, — устало повторила она.       — В чём оно заключалось?       — Уже неважно.       — Для меня, может, важно.       Раскрытая аккуратная ладонь легла ему на грудь, и Солдат, опёршись на кушетку руками — живой, из кожи и плоти, и металлической — послушно отклонился. Анна, бережно втирая в рубцы от зашитых ран какую-то резко пахнущую мазь, сразу принёсшую прохладу воспалённой коже, подняла на него большие светло-карие глаза:       — Успешно выполнять задания — вот что важно.       — Хочу знать о своих ошибках.       — Тебе о них расскажут, если посчитают нужным, — сказала Анна, разматывая бинт для новой повязки. — Ты словил две пули, задело почку… но твой организм восстанавливается так, как другим и не снилось.       — Повезло же мне, — с сарказмом сказал Солдат.       Анна обернула бинт вокруг его талии, недовольно поджала губы. После продолжительной паузы сказала:       — Мой брат умер в первый год войны: несерьёзная рана в бедро повлекла за собой заражение крови. Он скончался в муках из-за почти царапины. Так что да, тебе повезло.       «Твой брат хотя бы знал, за что отдал жизнь», — подумал Солдат, но вслух не сказал. Нельзя. Нужно быть послушным. Говорить и делать только то, что от него ждут. И выждать правильный момент. Потому что попытка для побега у него будет всего одна, и если он её провалит, то на второй шанс уже вряд ли можно рассчитывать. Он ведь не за неудавшийся побег словил эти две пули? Нет же? Если он настолько облажался, то должен хотя бы об этом знать. На попытки воскресить воспоминания голова взорвалась болью. Солдат застонал, обхватил пальцами виски. «Он — не цель!» — щёлкнуло в голове вместе с образом тёмной комнаты и тут же погасло.       — Эй, — Анна привлекла внимание, коснувшись его плеча. — Сейчас примешь антибиотики и ложись обратно.       — Выпью любые пилюли, только скажи… — Солдат отдышался, пульсация в висках стала затихать. — Кто в меня стрелял? Ты ведь знаешь?       Анна вскинула голову, посмотрев ему прямо в глаза:       — Капитан Америка, — сухо отчеканила она. — И на этом хватит вопросов.        «Капитан Америка…» — мысленно повторил он. Никакого внутреннего отклика не последовало. Солдат понятия не имел, кто скрывался за этим пафосным прозвищем — память о проваленном задании оставалась где-то за пеленой непроницаемого тумана. Думать об этом — в очередной раз осознавать свою беспомощность, и он переключился на Анну:       — Жаль. Я как раз хотел спросить, свободно ли твоё сердце.       Она с непроницаемым лицом достала из кармана халата блистер с красными капсулами, выдавила две ему на ладонь живой руки и протянула стакан с водой.       — Пей и отдыхай, — повторила Анна мягко и настойчиво.       Никакого лекарства Солдату принимать не хотелось. Что, если из-за всех этих пилюль он помнит так мало? Может, и кошмары из-за них? Как бы то ни было, Солдат уже на личном опыте знал, что, если противиться — его заставят сделать всё, что требуется, только насильно. Лучше принять правила игры, изображая из себя покорнейшую марионетку. А потом — сбежать, обязательно сбежать при любом удобном моменте… или умереть, попытавшись, лишь бы разорвать этот замкнутый круг. Одна только проблема - даже умереть для него было задачей не из лёгких, учитывая то, насколько настырно весь его организм регенерировал, цепляясь за жизнь.       — Что ж, за моё прекрасное здоровье, — сказал он и проглотил капсулы.       Заснуть получилось сразу и без сновидений — почти благодать.

***

      Ему дали время восстановиться, прежде чем возобновились тренировки по рукопашному бою и стрельбе… ну и истинная пытка — разговоры с психологами, которые раз за разом интересовались его снами, ассоциациями на разные картины и слова, вдалбливали одну и ту же установку «порядок — это высшее благо, а Гидра есть порядок». Солдат пытался предугадать какие ответы от него требуются и старался отвечать так, чтобы люди в белых халатах одобрительно кивали. У него всё хорошо, он будет убивать за Гидру (высшее благо, ага), для него нет ничего важнее приказаний руководства. «Всё, что пожелаете, ублюдки».        В одну из таких «умопомрачительных» бесед доктор Оскар Шнайц положил перед ним альбомный лист с нарисованным карандашом мужчиной — со щитом и в костюме, украшенными американской символикой, в смехотворной маске, закрывающей верхнюю половину лица, с буквой «А» на лбу. «Ну что за идиот?» — подумалось солдату.       — Он кажется вам знакомым?        «Да», — вспыхнуло в голове мгновенно, хотя Солдат понятия не имел, почему так уверен. Он подтянул лист с рисунком к себе поближе, вгляделся. У мужчины на рисунке было невероятно мощное, мускулистое телосложение и волевое, очень красивое лицо. Солдат всматривался в каждую чёрточку жадно, внимательно. Сердце колотилось часто, взволнованно. В человеке, изображённом на альбомном листе было что-то важное, что-то, что очень хотелось вспомнить, но не получалось       — Он вам знаком? — повторил вопрос доктор Шнайц.       Он был высоким, худым, с очень бледной кожей, просвечивающей голубые вены на лице и шее. Большие круглые глаза и тонкая почти бесцветная линия губ делали его похожим на рыбу. Под вырезом халата на груди просматривался серый костюм и галстук на тон темнее. Голову Шнайц всегда держал высоко поднятой, спину — прямой, да и в жестах сквозила намеренная неторопливость, которая должна была производить впечатление уверенности, но во взгляде нет-нет, да мелькала робость. Жена, дочери… Шнайц почти наверняка здесь не столько ради идеалов Гидры, сколько ради своей семьи. И по этой причине Солдата он бесил чуть меньше остальных.       — Возможно. Не уверен, — решительно соврал Солдат.        Рисунок — какой-то очередной тест, который нельзя провалить. Вот только Солдат понятия не имел, какой реакции от него ждут, и что вообще изображённый человек должен для него значить.       — Что о нём думаете?       Солдат продолжал смотреть в чёрно-белый рисунок так, словно хотел провалиться куда-то вглубь него. Никаких воспоминаний не приходило, но ему почему-то казалось, он знает: у мужчины глаза цвета чистого летнего неба. Светло-голубые, лучистые. И в жизни он, должно быть, ещё красивее, чем на этом карандашном наброске.        — Костюм идиотский, — ответил Солдат. — Кто это?       — Капитан Америка.       — Тот тип, что меня подстрелил? — Солдат хмыкнул, снова бросив взгляд на рисунок. Тогда понятно, при каких обстоятельствах они были знакомы, хотя это мало что объясняло.       — Именно.       Рисунок почему-то ужасно хотелось оставить себе. Солдату пришлось перебороть себя, чтобы небрежно толкнуть пальцем альбомный лист — тот скользнул по крышке стола обратно к Шнайцу. Иметь личные вещи Солдату не разрешалось, и было бы страннее некуда — даже для него самого — просить разрешение забрать себе изображение врага.       — Я ничего не помню о прошлом задании, — сказал он в надежде, что доктор Шнайц прольёт на это немного света.       — Вы получили серьёзные ранения.       — Не в голову, — холодно напомнил Солдат.       — Не в голову, — спокойно подтвердил Шнайц. — Но ваша память… она нестабильна.       — И никто не говорит, почему. — Солдат осёкся — не стоило произносить это вслух. Вполне очевидное правило послушной марионетки — не выражать недовольства. В идеале вообще не высказывать своё мнение о чем бы то ни было, пока не спросят. Солдат попытался исправиться: — Так что с этим Капитаном? Его нужно устранить?       — Вы спрашиваете не у того человека.        Солдат сощурился, слыша в уклончивом ответе отчётливое «да». Доктор Шнайц по вполне понятным причинам тоже разрешал себе говорить куда меньше, чем знал на самом деле.