(Не)правильное

      В жизни Солдата мало что изменилось после благополучно проваленного побега, разве что лица теперь окружали другие. В остальном почти всё то же: одиночная камера без окон, необходимость каждый день отвечать на однотипные вопросы и терпеть снующих вокруг людей в белых халатах. Его не били и не пытали, даже тон редко кто мог повысить, и всё же Солдат чувствовал угрозу: в окружающих и в самом себе. Это доводило до исступления. Солдат пытался держаться, но самообладание слетело к чертям моментально, при виде шприца в руке у немолодого сутулого врача. В голове забилось набатом чьё-то хриплое, пугающее «сержант Барнс» и всплыл нечёткий образ мужчины с фанатично блестящими глазами за круглыми стёклами очков. Этого хватило, чтобы сработал рефлекс «ударь и беги». Солдат одним рывком вывихнул тому врачу запястье, а затем отходил от действия транквилизаторов, будучи прикованным к креслу. Ему мерещились стены Гидры, казалось, что вот-вот — и снова начнутся пытки электричеством. Хуже всего было то, что он этого не боялся, почти ждал. Солдат никогда раньше об этом не думал так, но «чистка» действительно стабилизировала его. Тогда уходили чужие голоса из головы, не мерещились незнакомые люди, не зашкаливало сердцебиение. Раньше Солдат верил: сбежит — и как-то справится со всем этим, пересилит себя. Реальность поставила его перед фактом: он безнадёжный. Возможно, Гидра действительно оказывала ему услугу, возможно, без неё он ещё хуже. Не удержавшись, в последний разговор с мозгоправом, вроде как профессиональным, Солдат спросил напрямую: «Думаете, я псих?» Тот оторвался от заполнения бланков, посмотрел в упор и нейтральным тоном, будто читая скучную книгу, сказал: «Проблем у вас хватает, скрывать не стану, в особенности — с личной идентификацией и самоконтролем. Сюда же: амнезия, внутренние конфликты, вызванные подменой понятий — то, что вы знали с детства, против того, что вам внушали на протяжении последних лет — посттравматический синдром, тяжёлая депрессия…». «Я просил ответить: да или нет?» — оборвал его Солдат, уставший от словесного потока, суть которого, впрочем, делала ответ довольно-таки очевидным. Доктор Арчибальд Майерс — так звали мозгоправа — откинулся на спинку стула: «Сейчас у меня нет однозначного ответа. Слишком многое зависит от вас. Мы не сможем вам помочь, если вы сами не захотите помочь себе». Солдат опустошённо кивнул. Он просто хотел, чтобы всё закончилось — сам не знал, каким образом. Раньше была цель — свобода. Сейчас — и вовсе ничего. Поэтому он начал отказываться от еды и отвечал на вопросы всё неохотнее. А затем — внезапный — даже для него — срыв, закончившийся тем, что он покалечил одного из докторов. Тому ещё повезло, что у Солдата отсутствовала бионическая рука, иначе одним только вывихнутым запястьем вряд ли бы обошлось.       А дальше — слоновья доза транквилизаторов и беспробудный сон в камере неизвестно сколько времени. Когда Солдат очнулся, то наказание всё-таки не заставило себя ждать. Оно стояло, едва не касаясь плечами стены из непробиваемого — что на всякий случай уже было испытано ударом кулака — стекла и смотрело полными тревоги голубыми глазами. Солдат на несколько секунд оцепенел, беспомощно глядя на него в ответ. Реальность? Или глюки вследствие отходняка? Чёрт его разберёт. В любом случае не стоило даже начинать этот разговор, но Солдат не удержался и с неприязнью сказал:       — Я же просил, чтобы тебя здесь не было.       — Не меня — Капитана Америка.       — Есть разница? — холодно спросил Солдат, переходя в положение сидя.       На нежеланном визитёре вместо дурацкого костюма были светлые брюки и простая белая футболка, обтягивающая мощный мускулистый торс. Капитан казался проще, куда приземлённее чем в прошлую встречу, но ведь шмотки никогда не меняли суть. Солдат не видел никакого смысла в подобном заявлении.       — Я пришёл сюда как друг.       «А-а, вот оно что», — мысленно простонал Солдат. В подобных разговорах он нуждался в последнюю очередь.       — У меня нет друзей, Капитан.       — Стив, — поправил тот, сверля его взглядом, и Солдат мимолётно обратил внимание на тёмные круги под глазами. Неужто из-за него гордость Америки лишилась сна? Смешно даже думать о таком.       — Что? — раздражённо переспросил Солдат. На самом деле он помнил его имя, но никак выказывать это не стал, чтобы этот наивный идиот не возомнил себе чего лишнего.       — Моё имя Стив, — терпеливо повторил тот: — И ты ошибаешься: у тебя есть друзья. И семья.       — И где они все были? — спросил Солдат, и сам не ожидая что голос прозвучит так зло, ядовито.       Болезненно сжималось сердце, рядом с Капитаном похоже только так и бывало. И на душе стало настолько паршиво — хотя, казалось бы, куда паршивее — что Солдат предпочёл бы пытки, чем такие вот разговоры хрен знает о чём. О семье и друзьях, которые, может, где-то условно и существовали, но только не в его жизни, не в его памяти. Солдата нашла Гидра. И всё, что он помнил и знал, было связано только с ней. По большей части — ужасное, но это то, что Солдат мог хотя бы как-то понять; а вот то, о чём говорил Капитан, находилось где-то за гранью и потому не имело смысла.       От заданного вопроса Капитан побледнел настолько, что начал буквально сливаться с оштукатуренными стенами. В голубых глазах появилось горькое сожаление, обескровленные губы дрогнули. Солдат даже не рассчитывал, что случайный выпад настолько метко достигнет цели. И, как ни странно, не испытывал особого злорадства наблюдая за тем, как Капитана раздирают изнутри болезненные эмоции.       — Искали тебя. Все три года, каждый день. Зацепок почти не было, поэтому… — Капитан сокрушённо покачал головой, и надтреснутым голосом сказал: — Прости меня, Бак.       Ему было плохо, очень плохо — настолько, что его боль ощущалась почти физически. Солдат смотрел на него не отрываясь, разрываясь между противоположными желаниями: сделать ещё больнее или спокойно прекратить этот фарс. Выбор в конечном счёте пал на второе. Облизнув пересохшие губы, он сказал:       — Я ничего не помню, и мне плевать. Так что, если так неймётся совесть облегчить — ты обратился не по адресу.       Солдат говорил совершенно искренне: какие бы демоны не гнали Капитана к нему, заставляя просить прощения — это не имело никакого значения. Его наоборот нервировал этот виноватый взгляд. Солдата били, пытали, обращались, как с плохо дрессированной зверюшкой,  — и никому и в голову не приходило сожалеть. Либо грехи Капитана были поистине выдающимися (что сомнительно), либо он — жалкий слюнтяй (что в данный момент походило на правду).       Капитана услышанное заявление не обрадовало, наоборот, заставило ещё больше погрустнеть. «Надо же, какие мы ранимые», — с досадой подумал Солдат. Не так, совершенно не так он представлял себе человека, за которым закрепилась слава непобедимого героя. Гидра, похоже, серьёзно его переоценивала. Возможно, если бы обмен на Солдата состоялся бы удачно — их ждало бы большое разочарование.       — Я здесь вовсе не для того, чтобы облегчить совесть, — нахмурился Капитан.       — Разве? — с вызовом спросил Солдат.       — Я здесь только ради тебя, — последовал ответ, и голубые глаза, казалось, смотрели прямо в душу.       Солдат поморщился. Что-то в этом Капитане было такое, что заставляло нервничать. Сомневаться. И Солдату это совершенно не нравилось.       — Хочешь, чтобы мне было хорошо — держись от меня подальше.       — Не выйдет, — покачал головой Стив. — Не сейчас, во всяком случае. Послушай, я могу вытащить тебя отсюда, но для этого мне нужно твоё содействие.       — Бежать предлагаешь? — с насмешкой поинтересовался Солдат, ничуть в это не веря.       — Нет, пройти реабилитацию для начала.       Солдат фыркнул и издевательски спросил:       — Всего-то?       Капитан выпрямился, явно рассердившись:       — Я не прошу невозможного. Я прошу не ставить на себе крест. — Солдат промолчал, и Капитан, сжав руки в кулаки, продолжил с яростью в голосе: — То, что Гидра сделала с тобой — вовсе не значит, что ты этого заслуживал! Ты был хорошим человеком, одним из лучших — а они взяли и отняли у тебя твою прежнюю жизнь! Это их вина, моя, но никак не твоя, понимаешь? — тон Капитана пошёл на спад. — Невозможно исправить прошлое, но не отказывайся от своего будущего — это всё, о чём прошу.       — И какое оно, моё будущее? — едко спросил Солдат. — Пожизненное заключение? Электрический стул? Лабораторные опыты?       — Я же сказал, что вытащу тебя, — упрямо сказал Капитан. — Но для этого тебе придётся завязать с самоненавистью и начать наконец бороться за себя!       — Командуй своими людьми, Капитан, а я больше никому служить не стану.       — Не служи, — твёрдо ответил он, — но сдаваться не смей.       «Не такой уж и слюнтяй, — мысленно признал Солдат, обмениваясь с Капитаном яростными взглядами и отчётливо понимая, что тот отступаться не намерен. — Но редкостный говнюк». Чёртов моралист обернул всё так, словно Солдат — слабак, которому проще сдаться, чем побороться за себя. Конечно, Капитану легко говорить — не он угодил из одной клетки в другую — и всё же, вызов был принят:       — Ладно, посмотрим, чего твоё слово стоит.       Капитан сдержано кивнул, но в глазах вспыхнула радость: похоже, он и правда верил в то, что так усердно пытался доказать.       — Думаю, хорошим началом будет, если ты завяжешь со своей голодовкой, — миролюбиво предложил он, бросив взгляд на поднос с завтраком на полу.       Солдат с безразличным видом взял в руку алюминиевую миску с пшеничной кашей и швырнул её, метя в раздражающе идеальное лицо. Капитан предсказуемо увернулся, и миска звонко стукнулась о стену из непрозрачного стекла и упала на пол, расплескав большую часть холодной, слипшейся комьями каши. Одна из штанин его светлых брюк оказалась знатно заляпана. Капитана это ничуть не огорчило, он только вопросительно посмотрел на Солдата, приподняв светлые брови.       — Это так, напоминание, что ты мне не нянька.       — Может, не стоило в таком случае вести себя, как капризная пятилетка? — невинно поинтересовался Капитан.       Солдат вместо ответа показал средний палец, на что получил короткую, ничуть не сердитую усмешку.       — Я попрошу принести тебе что-нибудь горячее, — сказал Капитан, направляясь к двери. Солдат уже собирался вздохнуть с облегчением, что наконец-то отделался от него, как тот обернулся: — Слушай, насчёт того врача… Ты увидел в нём угрозу?       Солдат нахмурился. Он не обязан был отвечать, он вообще изначально не собирался идти на контакт с этим Капитаном-Стивом, и всё же умудрился вляпаться сходу, словно по-другому и быть не могло. Сделав вдох, Солдат всё же ответил:       — Не знаю, привиделось кое-что плохое, и я потерял контроль. Такое уже случалось раньше.       — Не расскажешь, что именно тебе привиделось?       — Нет, — отрезал Солдат: он и сам толком не понимал, что именно ему померещилось и почему привело в такой ужас — о чём тут вообще говорить?       Капитан задумался, затем мягко сказал:       — Давай так: если мы делаем что-то, что вызывает у тебя сильный стресс — ты об этом говоришь прямо, и мы будем стараться это как-то обойти.       Солдат прыснул:       — Здесь всё для меня сплошной стресс. Это тюрьма, не курорт.       — Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Здесь никто не хочет причинить тебе вред, но если ты не будешь говорить о том, что тебя тревожит или ранит — это может произойти ненамеренно. Говори с нами, Баки, хорошо?       Солдат слушал настороженно, думая, неужели это могло быть правдой и с его мнением хоть сколько-то считались бы? Он пленник, который, к тому же, не располагал особо ценной информацией — зачем нужны уступки? Всё из-за того же чувства вины Капитана перед ним? Солдат вскинулся:       — Кто такой этот Баки, что ты постоянно меня так называешь? Пытаешься видеть его вместо меня?       — Баки — это ты, — с отчётливой тоской сказал Капитан.       — Нихера!       — Это ты, — упрямо повторил Капитан. — Даже если считаешь, что это не так.       — Да ты просто безнадёжный, — зло констатировал Солдат. Капитан Америка и сам тот ещё псих, раз предпочитает держаться за сомнительные иллюзии, отрицая очевидное.       — Слово «неисправимый» мне нравится больше, — пожал плечами Капитан. — Увидимся.       «...Баки», — хотел добавить он: Солдат заметил, как его губы дрогнули, но так и не произнесли это странное прозвище. То ли Капитан всё-таки потихоньку начал прозревать, то ли решил лишний раз не провоцировать. Скорее всего, второе, так как «неисправимый» действительно ему подходило. Солдат проводил его мрачным взглядом, испытывая замешательство. Он думал, Капитана Америка ненавидеть проще-простого (идеалист и моралист в одном флаконе — убийственное же сочетание), но почему-то получалось не так уж и хорошо.