(Не)правильное

      — Думаю, Зола знает обо всём, — сказала Пегги, когда Стив вёз её из аэропорта к многоквартирному дому, в котором она снимала комнату. В задумчивости наматывая на палец и без того завитую тугой пружиной каштановую прядь, Пегги продолжила: — Когда ему меня представили, он улыбнулся снисходительно, словно «ну-ну, попробуйте». Подозреваю, что ему даже нравится, что он на виду, что мы наблюдаем.       — Считает себя умнее, — тихо сказал Стив, обхватив пальцами руль, стараясь не представлять чужую тонкую шею. Жгучее желание избавиться от Золы самым радикальным способом всё ещё сидело в нём, не отпускало. Стив и сам понимал, что местью ничего не исправить, но легче не становилось. Тем более что время шло, а положение дел не менялось.       — Пусть считает. А ещё лучше — держит за идиотов. А мы подождём. Все рано или поздно ошибаются, и Зола не может быть исключением.       — А если ошибку допустим мы? — спросил Стив, бросив на неё быстрый взгляд.       — Сделаем всё, чтобы этого не произошло, — твёрдо ответила Пегги и после короткой паузы добавила: — Зола сейчас под защитой, к тому же правительство сильно заинтересовано в его оружейных разработках, а значит, разобраться с ним можно лишь представив весомые доказательства, иначе вне закона окажемся мы сами.       — Где бы ещё эти доказательства найти? То, что он знает — сильно всё усложняет, слежка может растянуться неизвестно насколько.       — Зола стремится стать как можно более значимым, чтобы получить больший уровень доверия и защиты, а кто его главный конкурент в этом вопросе? Чьи изобретения, в том числе и оружейные, отвоёвывают себе рынок?       — Старка, — ответил Стив, не колеблясь.       — Вот именно. И надо же, именно его сейчас активно пытаются подставить. Совпадение?       — Ни за что в это не поверю, — сказал Стив.       Пегги кивнула:       — Как и я. Здесь явный сговор. Это ещё не разглашалось, но против Говарда уже готовят обвинение, дело вот-вот дойдёт до суда. Я не знаю, что за карты у них на руках, но, если им нужны ещё «фальшивые улики» — они предпримут новые шаги против него. Нужно уловить момент и поймать на горячем. Говард уже готовит наживку, сплетню про суперсекретное и суперразрушительное оружие, за разработку которого он якобы взялся.       — Неплохо. Хотя может привлечь и других завистливых конкурентов.       — Схватим за руку кого сможем и будем разбираться.       — Да, попробуем.       Стив припарковал Линкольн у белокаменной многоэтажки и собирался выйти, чтобы открыть Пегги дверь, но она мягко положила ладонь ему на предплечье:       — Задержись на минутку, есть ещё кое-что.       Положив левую руку на руль, он повернулся к Пегги:       — Слушаю.       Пегги поджала ярко-накрашенные алые губы. Что бы её ни тревожило — озвучить это ей стоило усилий. Смотря с сочувствием и предостережением одновременно, она сказала:       — Мне жаль об этом лишний раз напоминать, Стив, но сейчас тебя легко подставить из-за Джеймса. Он очень уязвимый, а это делает уязвимым и тебя. Я боюсь, что Говард может оказаться не единственной мишенью Гидры.       — Мы будем соблюдать осторожность, — пообещал Стив, этим «мы» подчёркивая, что доверяет Баки, какими бы сложными и запутанными ни были отношения между ними сейчас.       Пегги вздохнула и спросила:       — Как он, кстати?       — По-разному, честно говоря. Бывают дни, когда замыкается в себе и слова из него не вытянешь, а бывают — сам интерес проявляет, идёт на контакт. Я стараюсь на него ни с чем не давить.       — И это правильно. Ты делаешь для него то, что никто другой сделать бы не смог, — одобрительно сказала Пегги и отпустила его руку.       Стив провёл её до крыльца: Пегги с едва заметной грустью улыбнулась на прощание и зашла внутрь. Ему отчего-то казалось, что она знала о нём всё, возможно, даже больше, чем он сам. Знала — и оставалась рядом, несмотря ни на что. На самом деле он никогда её не заслуживал.       Стив уже не помнил, почему остался в комнате Пегги пару лет назад, в один из вечеров. Зато память отчётливо хранила суматошные поцелуи в приглушённом свете ночника, пряди курчавых волос, шёлком скользящих между пальцами, шумное сбившееся дыхание в тишине. Одиночество, ощущение разбитости петлёй стягивали шею, и ласковые прикосновения, тепло тела, жмущегося к нему, казались спасением. Стив пьянел без алкоголя, и никакая сыворотка не спасала. Весь охваченный желанием отдаться моменту, пойти до конца, он, оглаживая плавную линию бедра, сдвинул вверх струящиеся складки платья, как вдруг пришла внезапная мысль, что вовсе не так это должно было происходить между ними. Что они так и не сходили на танцы. Что не было признаний. Что Пегги достойна любви всем сердцем, а у него оно разбито и всё ещё болит. Стив бесконечно дорожил ею, и разве не нелепость, что единственное, что он мог ей предложить — это осколки?       Он будто услышал свой голос со стороны:       — Пегги, пожалуйста… не сейчас. Нам нужно остановиться.       Она отстранилась резко, как от пощёчины, соскочила с его колен и посмотрела непонимающе-разочаровано. На щеках — яркий румянец, которого до этого Стив никогда у неё не видел; кудрявые волосы разметались в беспорядке. Пегги была ошеломляюще красива, впрочем, как и всегда. Она перевела дыхание и тихо спросила:       — Не сейчас? А когда? — после короткой паузы уточнила, дрогнувшим голосом: — Никогда?       — Я не знаю, — честно сказал Стив.       Он надеялся, что, когда найдёт Баки — живым или, страшно подумать, мёртвым — хоть что-то встанет на свои места, а груз вины и тоски станет хоть чуточку легче. Тогда, быть может, получится разобраться в себе, начать с нового листа. Потому что пока судьба Баки оставалась неизвестной, он и сам завис в неопределённости, невозможности двигаться дальше.       У Пегги задрожали губы. Стиву показалось, что она вот-вот расплачется, но Пегги гордо вскинула голову, тряхнув кудрями, и сухо попросила уйти. Стив закрыл за собой дверь, ощущая колкую боль в груди: он боялся, что в ту ночь она всё же плакала. И ему было нестерпимо жаль.

***

      В зале за ужином Стив рассказал Баки всё, что узнал от Пегги. Крохи — по сути. Баки слушал, угрюмо ковыряя вилкой в тарелке с макаронами и не подымая глаз. Утром он не был таким мрачным.       Стив бросил встревоженный взгляд на стену с оборванным телефонным проводом; сам аппарат лежал в углу с внушительной вмятиной на боку. Баки сказал, что у него случилась паническая атака и он сделал это случайно. О том, что спровоцировало приступ, говорить отказался наотрез. Стив знал, что, если начнёт допытываться — гарантировано спровоцирует агрессию, которая лучше уж точно никому не сделает, поэтому настаивать не стал, хотя недомолвки очень тяготили, а вид подавленного, замкнувшегося в себе Баки и вовсе причинял боль. Было же улучшение. В последние недели даже в «плохие дни» Баки не выглядел настолько опустошённым и раздавленным, как сейчас. Стив смотрел на него и не мог понять, в чём причина. После разговора о чувствах в спортзале он опасался, что Баки захочет отдалиться или просто как-то не так поймёт. Но тот отреагировал на удивление спокойно, то ли не восприняв всерьёз (опять), то ли посчитав, что чувства Стива — проблемы самого Стива (и это справедливо). В любом случае, было крайне маловероятно, что причина сегодняшнего его огорчения как-то связана с этим.       После короткого рассказа Стива о Золе и надвигающихся на Старка новых неприятностях, между ними повисла неуютная тишина. Оба ели совершенно без аппетита. Отложив вилку рядом с почти полной тарелкой, Стив сознался:       — Знаешь, у меня такое чувство, что меня втянули в игру, в которую я совершенно не умею играть. На поле боя всё просто, понятно, вот свои, вот — враги; а все эти интриги… Сплошная ложь с обеих сторон.       — Ты слишком прямолинейный человек для подобного, — сказал Баки, повертев вилку в руке, и тоже её отложил. — Но твоя англичанка… Думаю, ей такое по плечу. Ты ведь доверяешь ей?       — Не называй её так, знаешь же её имя. И да, конечно, доверяю.       Баки наконец поднял взгляд и было в нём что-то ужасающе болезненное:       — Как самому себе? Доверил бы ей свою жизнь?       — Да, — твёрдо ответил Стив.       — А чужие жизни?       — Да, — без колебаний подтвердил Стив и с лёгкой настороженностью — больно в странное русло ушёл разговор — уточнил: — Почему ты спрашиваешь?       — Хочу знать, чего стоят твои друзья, — равнодушно ответил Баки.       — Ну, теперь у тебя есть возможность составить о них мнение самому.       — Хм, ну да, — отрешённо согласился Баки, вновь вооружившись вилкой и уткнувшись взглядом в тарелку. — Кстати, Бекки звонила, она не приедет.       — Неприятности дома?       — Угу, — Баки нахмурился, став мрачнее тучи, стиснул вилку в живой руке так, что погнул.       — Ты чего? Вы поссориться успели? Ты поэтому разбил телефон?       — Да, поссорились, — Баки глубоко вдохнул, его лицо исказила мимолётная, как рябь по воде, гримаса боли. Он поднял голову, криво, неестественно усмехаясь: — Я плохо лажу с людьми. Забыл?       Стив сглотнул. Что-то во всём этом было не так, что-то не так было с Баки. «Ну почему ты опять от меня закрылся? Как тебе помочь?»       — Это ничего, Баки, — попытался хоть как-то его успокоить Стив. — Бекки очень любит тебя, и что бы там между вами ни проскочило — оно ничего не изменит.       Баки кивнул с совершенно разбитым видом. Вряд ли ему от этих слов стало легче. Возможно, стоило позвонить Бекки, чтобы узнать в чём там дело, но Стив решил не оставлять Баки одного. Завтра настанет новый день, и они со всем разберутся со свежими силами. Обязательно.

***

      Чтобы набраться этих самых «свежих сил» в идеале, конечно, нужно было хоть немного поспать, но заснуть не получалось. Стив ворочался, весь охваченный невесть откуда взявшимися дурными предчувствиями, и матрас, простеленный на полу, казался жёстким и неудобным как никогда. Бекки теперь ночевала только по выходным, и Стив вполне мог вернуться в свою спальню, но не захотел. У Баки по-прежнему каждую ночь случались кошмары, и он боялся через стенку не услышать, не разбудить. Чтобы остаться в зале, хватило дурацкого предлога «мне привычнее спартанские условия, чем удобная постель». Это отчасти было правдой: за годы войны, когда спать приходилось в абсолютно любых условиях, и матрас начал казаться роскошью — не сырая земля, всё же. Баки тогда лишь безразлично пожал плечами, мол, как хочешь. Стив всё-таки понадеялся, что ему тоже так было спокойнее.       С дивана доносилось тихое мерное сопение. Хорошо бы, если бы Баки всё-таки удалось заснуть и ему не снилось бы ничего пугающего, дурного. Чтобы он отдохнул от всего ну хоть немного.       Стив перевернулся на спину, устремил взгляд вверх, в темноту потолка, невольно вспоминая, как когда-то, в юности, Баки забирался через окно в его комнату, чтобы переночевать. Тогда они могли болтать всю ночь о какой-нибудь ерунде, подначивать друг друга, беззаботно смеяться. Сердце сжалось от глухой тоски: как давно это было, словно вечность назад. А для теперешнего Баки, возможно, и не было вовсе.       Стив услышал короткий скрип дивана, приближающиеся шаги. Он в удивлении повернул голову и в темноте не без труда различил силуэт Баки. Тот резко застыл, словно впереди — невидимая черта, через которую он не в силах переступить. Стив удивлённо заморгал, не до конца уверенный в том, что всё-таки не успел провалиться в сон. Происходящее всё больше теряло свою реалистичность: Баки наклонился, откинул край одеяла и присел рядом на матрас. На пару мгновений Стив забыл, как дышать. Странно, как же странно всё было. Может, Баки лунатит? Может, мерещится что? Тихо, надеясь не напугать, Стив спросил:       — Баки, что случилось?       — Т-ш-ш. — Железный палец предостерегающе опустился на его губы.       Стив замер в немом удивлении. Баки молча лёг рядом — как будто для них что-то подобное было нормой — положил левую руку на живот, обнимая, прижался вплотную. Стив весь напрягся: этого совершенно точно не могло происходить на самом деле, не могло. «Что за чёрт?»       — Баки, что ты?.. — Стив не договорил, в этот раз почувствовав губы — сухие, потрескавшиеся — на своих губах.       Поцелуй был грубым, напористым и коротким, как будто безмолвно припечатал «заткнись». Стив плотно сомкнул губы: не поддаваясь, не отвечая, не понимая. Сердце встревоженной птицей билось в грудной клетке. Баки отстранился, но его рука всё ещё лежала у Стива на животе, и через тонкую ткань футболки он чувствовал каждый стык металлических пластин.       — Говорил, что любишь не совсем в прошлом, разве нет? — тихо спросил Баки, нависая над ним на вытянутой руке.       — Да, люблю, — растеряно подтвердил Стив. — И всегда любил.       Чужие губы снова накрыли его, уже осторожнее, мягче, словно проверяя на пробу. «А как же ты? Разве ты меня любишь?» — мелькнула отчаянная мысль. Стив зажмурился и несмело ответил, не смог удержаться. Снова целовать Баки спустя столько лет, в темноте и под оглушающее сердцебиение — странно, волнительно, до постыдного возбуждающе. И удивительно реально, хотя, как это могло быть взаправду? Баки бы не стал, разве нет?..       Стив прерывисто выдохнул, разрывая поцелуй, когда прохладные металлические пальцы коснулись низа живота, комкая ткань футболки, скатывая её вверх. Останавливать не хотелось, но мир перед Стивом раскачивался, как маятник: правильно — неправильно; реальность — сон. Он в этом окончательно потерялся и с беспомощной просьбой позвал:       — Баки.       — Что? Не нравлюсь таким? — едко спросил он, и прикосновение металла исчезло, оставляя прохладу на коже и сумасшедший жар под нею.       — Чушь, — Стив поймал металлические пальцы в свои, нежно огладил тыльную сторону ладони, как будто Баки это мог почувствовать — ему бы хотелось, чтобы он почувствовал, чтобы понял — нет в нём ничего уродливого, и быть не может: — Я просто не могу понять, почему ты это делаешь?       — Потому что хочу, — последовал простой ответ.       Стив вздохнул, всё ещё ни в чём не уверенный. Губы горели, хранили знакомый, родной вкус. Хотелось ещё — до боли, до помутнения рассудка. Но что-то оставалось неправильным, поломанным — будто привычную реальность исказили. Его или Баки. А может, их обоих. Нужно бы остановиться, разобраться.       — Давай поговорим, — попросил Стив, собирая крупицы силы воли — Баки принялся целовать его в шею, во впадину между ключицами — и мысли плавились, растекались, как желе. — Баки, пожалуйста.       Стив положил руку ему на плечо, но так и не отодвинул, лишь рассеяно огладил. Баки усмехнулся ему в шею и вновь навис над ним сверху, заглядывая в глаза:       — Мне так нравится, как ты просишь, — проскользнувшее в голосе самодовольство мучительно остро напомнило прежнего Баки, самоуверенного, привыкшего добиваться своего, особенно в любви, — но никаких душевных разговоров, не сейчас.       Стив сел, посмотрел на него потерянно, всё ещё раздираемый сомнениями и, что хуже, желаниями. С Баки всегда так просто было сходить с ума от того и другого. И Стив вдруг потерял всякую уверенность в том, по чьей инициативе снова столкнулись их губы. Они целовались яростно, жадно, как в последний раз, и всё, что было до и несомненно будет после — вдруг померкло, потеряло значимость. Только на короткое «здесь и сейчас», но этого вдруг стало достаточно. «Неправильно», — мелькнуло в сознании, но Стив поднял руки, помогая Баки стащить с себя футболку. «Неправильно», — снова вспышкой пронеслось в голове, когда горячая ладонь толкнула в грудь, вынудила вжаться спиной в матрас. «Неправильно, неправильно, не правильно, не… правильно», — метались мысли — греховно-сладкие, не отрезвляющие вовсе, — пока губы нежно изучали его тело, спускаясь ниже, оставляя влажные следы. Стив не стал останавливать, когда пальцы Баки подцепили резинку пижамных штанов, потянули вниз вместе с бельём; наоборот приподнялся, опираясь на локти, помогая. Это должно быть стыдно, смущающе, но почему-то не было.       Пальцы Баки — живые и металлические — легли на бёдра; поцелуи, спускающиеся вдоль дорожки волос ниже пупка, стали нарочито медленными, почти издевательскими. «Мне так нравится, как ты просишь», — пронеслось его голосом в голове у Стива. «Вот ведь засранец», — обречённо подумал он, вплетая подрагивающие пальцы в мягкие длинные волосы, осторожно убрал пряди с лица, чтобы не мешали. Баки чуть подался вперёд и запрокинул голову, как довольный кот, которого погладили.       А затем пытка поцелуями, без прикосновений там, где больше всего хотелось, продолжилась. И Стив потерялся в ощущениях, едва-едва осознавая, что бессвязно просит и сбивчиво шепчет «Баки». Тот откликнулся на просьбу со всей отдачей — ощущение сомкнувшихся влажных губ, дразнящего, острого языка заставили мир вокруг Стива поплыть цветными кругами, полететь кувырком, словно его самого толкнули в открытый космос. Всё вокруг плавилось в мучительно-острой, налетающей волна за волной неге, слишком хорошо, невыносимо даже.       — Баки, я сейчас… — Стив приподнялся в попытке предупредить, но железная ладонь властно опустилась ему на грудь, заставляя откинуться обратно на матрас.       Стив зажмурился со странным ощущением падения куда-то вниз и вниз. И в один миг разбился вдребезги, разлетелся на звонкие осколки.       В комнате повисла тишина, в которой собственное загнанное, сбившееся дыхание казалось Стиву слишком громким. По телу разливалась блаженная истома, в голове не осталось ни одной связной мысли. Баки шумно выдохнул и прилёг рядом. Стив повернулся к нему, подождал несколько секунд, выравнивая дыхание, и вовлёк в медленный ленивый поцелуй, ощущая свой горьковато-пряный привкус на чужих отзывчивых губах. Бедром он чувствовал — Баки возбуждён — однако стоило только прикоснуться к его паху через ткань штанов, как рука была поймана в захват металлических пальцев и отодвинута в сторону.       — Не надо, — попросил Баки нервно, почти испуганно.       И сладкая истома мигом слетела со Стива. Он широко распахнул глаза, стараясь рассмотреть эмоции на лице Баки, но тщетно — в комнате было слишком темно. Сердце снова наполнилось тревогой, что всё произошедшее — одна большая ошибка. Что они не должны были, что Баки на самом деле не хотел. Может, решил, что обязан — Гидра ведь крепко вбила ему в голову не считаться со своими желаниями, не уважать себя. А Стив, как последняя сволочь, не остановил, не убедил-таки поговорить с ним. «Боже…»       — Ты… жалеешь? — дрогнувшим голосом спросил Стив.       — Нет, — тихо, но твёрдо ответил Баки. — Просто давай не сейчас, ладно? Не сейчас, — зачем-то повторил он, поцеловал в плечо и положил руку поперёк живота: — Спи.       Стив не понимал — он сам дрожит или это Баки. Вжался в него плотнее, будто боясь потерять. Жар чужого крепкого тела мягко окутывал, успокаивал. Стив прикрыл глаза. Это всё не могло быть правдой, это сон. Странный сон: самый сладкий и самый горький одновременно из всех, что когда-либо ему снились.       Утром, когда он открыл глаза, Баки не было: ни рядом с ним, ни на диване. Стив сел на матрасе, сонно потёр глаза. Осмотрелся. На его подушке — тёмный длинный волос; скомканная синяя футболка, в которой он вчера ложился спать, лежала на ковре. Воспоминания о ночи ожили ярким, головокружительным калейдоскопом. Не сон — реальность. В квартире было пугающе тихо. Пусто, интуитивно почувствовал Стив, и всё же с замирающим от робкой надежды сердцем позвал:       — Баки!       Никто ему не ответил.