(Не)правильное

      Стив решительно ничего не понимал. Подавленное поведение Баки вечером, то, что произошло между ними ночью, и наконец пугающее утро в одиночестве: всё это отказывалось складываться в хоть какую-то понятную картину, не хватало деталей. Баки будто бы попрощался с ним таким странным способом, а затем исчез словно призрак. Думать об этом было совершенно невыносимо.       Стив метнулся в спальню, проверил верхний ящик тумбочки. Кольт, подаренный Дум-Думом год назад, лежал на своём месте, как и патроны к нему. Впрочем, Баки о нём вряд ли знал, если только тайком не осматривал квартиру. Щит так же стоял, прислонённый к стене в углу. Стив на всякий случай пересчитал и деньги — Баки не взял ни цента. Ничего не указывало на то, что он собрался податься в бега или ввязнуть в какую-то авантюру. Баки словно ушёл ненадолго, чтобы вскоре вернуться. Стиву хотелось бы так думать, но не получилось: дурные предчувствия не отпускали.       Он сел на диван, раздумывая над своими дальнейшими действиями. За Баки всё ещё велось наблюдение, и, пусть это и гадко, но можно было попытаться узнать его расположение. Расспросы наверняка вызовут еще больше подозрений у агентов СНР, а Баки взбесится, если узнает, и посчитает предательством. Знать бы, существует ли проблема на самом деле и если да, то в каких масштабах — и принять решение было бы проще.       Стив в задумчивости потёр переносицу. Следовало позвонить Бекки. Вдруг она что-то знала, и ссора с Баки произошла неспроста? Он собирался встать, как заметил, что край матраса лежал неровно, словно под ним что-то лежало. На проверку этим чем-то оказался блокнот в коричневом кожаном переплёте. Стив повертел его в руках и, ощущая себя прескверно, всё-таки открыл, взглянул на первую страницу. Между ней и обложкой обнаружилась фотография, точнее её кусок. Стив, вся семья Барнсов кроме Баки: он, по всей видимости, оторвал ту часть, на которой был запечатлён улыбчивым мальчишкой. Оторвал и выбросил — не принимая себя. Но всё-таки сохранил снимок с родными — и это что-то да значило. Стив с сожалением провёл пальцем по шершавому рваному краю, отложил фотографию в сторону.       На первой же странице — всего несколько скупых записей. «Личный дневник?» — удивился Стив. Когда-то семнадцатилетний Баки смеялся до слёз с найденной изрисованной сердечками тетрадки: Бекки имела неосторожность оставить её на видном месте. Впрочем, бесить сестру он не рискнул, так как у неё на него свой компромат имелся.       Читать личные записи — всё равно что без спроса лезть в душу. Стив, испытывая мучительный стыд, всё же пробежался глазами по строчкам: «7 октября. Думаю, что доктор Арчибальд Майерс лицемерный мудак. Если вы это прочитаете, док, это будет означать, что я чертовски прав». Он невольно усмехнулся: надо же, какое ребячество, а ведь Баки два месяца назад казался холоднее ледяной глыбы. Прятал себя настоящего, даже сам вряд ли это осознавал.       Почерк Баки был знакомым и незнакомым одновременно: всё тот же сильный наклон вправо, мелкие буквы с длинными закорючками, но от прежней аккуратности не осталось и следа. Появилась резкость, небрежность. Ещё одно напоминание, что Баки теперь другой человек, в нём родные до боли черты и привычки перекликались с новыми, приобретенными. Стив и сам не знал, в какой момент начал принимать это как данность, но различия больше не резали ножом по сердцу, не сводили с ума, как раньше, пусть ностальгия никуда и не делась.       Личных записей Баки было несколько, судя по датам — он их внёс ещё в тюрьме. А дальше… Стив сглотнул, глядя на разбросанные по страницам факты о себе, затем — о Бекки. Баки записывал всё, что получалось вспомнить. Возле некоторых фактов, как например, слова «художник» стояли знаки вопроса. Баки не так давно спрашивал об этом «А правда, что ты раньше любил рисовать?», и, услышав утвердительный ответ, поинтересовался: «Почему не рисуешь теперь?» Тогда Стив лишь пожал плечами. Он не знал точного ответа, скорее всего, в нём что-то перегорело, то ли временно, то ли навсегда. Это началось ещё в разгар войны и почему-то продолжалось до сих пор. Стиву казалось, что он возьмётся за карандаш снова только если у него будет либо всё по-настоящему хорошо, либо до невозможного плохо.       Одна из записей неожиданно оказалась посвящена Джиму Морите и была куда более развёрнутой, чем предыдущие. «Стиву рассказать не могу, поэтому пусть это будет здесь. Всё, что получилось вспомнить о том азиате, Джиме, так это долбаную зажигалку. Не знаю, почему именно ее. Золотая, массивная, он часто вертел её между пальцами даже просто так, без надобности. Сказал: «Брат подарил ещё перед войной». А потом добавил: «Его всегда бесило, что я курю. Но он подарил мне зажигалку и сказал: так ты будешь часто вспоминать обо мне. И о том, как я ненавижу эту твою привычку». Не знаю, часто ли он курил (вряд ли), но почему-то кажется, что с этой вещицей он не расставался… Глупо, да? Я практически виновен в его смерти, он был боевым товарищем Стива, моим, вроде как, тоже, но всё, что у меня получилось вспомнить — какая-то незначительная чепуха. И это бесит. Стив, наверное, думает, что я хоть немного сожалею, а у меня — ебаная пустота внутри, и только».       Стив проглотил вставший в горле сухой ком. У Мориты и в самом деле была зажигалка, которую в его руках можно было увидеть гораздо чаще, чем сигареты (те раздобыть удавалось только от случая к случаю). Он даже говорил, что завязал, отвык, но когда война наконец закончилась, снова начал курить. Объяснил просто: «Потому что могу». Стив понимал желание насладиться мирной жизнью, оно было естественным… но сам будто вернулся с войны не до конца. И он знал, что и кого там потерял.       Стив перевернул страницу, увидел заметку о Пегги. «Англичанка — та ещё горячая штучка. Вспомнил её в каком-то пабе. Кажется, ревновал её к Стиву». Чуть ниже была несколько раз зачёркнутая приписка, скорее всего, сделанная далеко не сразу. Не без труда удалось разобрать: «Или Стива к ней???»       Он потрясённо заморгал. По всем этим отрывочным сумбурным записям было очень наглядно видно, насколько всё перемешалось в голове Баки и как ему трудно было понять себя прежнего. Стив сглотнул. Баки запросто мог запутаться, поверить в то, чего не было: например, в чувства к нему. И почему они только ночью не поговорили, вовремя не остановились? «Потому что останавливаться ты не хотел», — мелькнула горькая обличающая мысль. Вся ирония заключалась в том, что Стив годами не надеялся на взаимность, но никогда не переставал её желать. Потому что сердце оно такое: упрямое и глухое к любым доводам рассудка.       «Что я вообще делаю?» — сокрушённо подумал Стив. Читать то, что его глазам не предназначалось — очередная подлость по отношению к Баки. Не так они должны пытаться разобраться в отношениях, да и вообще во всём. Не за спинами друг у друга.       Стив собирался захлопнуть блокнот, как увидел последнюю запись, написанную криво, будто в спешке, с большим отрывом от остальных. Дата — седьмое декабря, вчера. И всего четыре слова, от которых стало трудно дышать:       «Стив, мне правда жаль».       И всё. Дальше лишь пустые листы в линию и никаких ответов. Стив потрясённо захлопнул блокнот. Что бы ни значило написанное — ничего хорошего это не сулило.       Стив сорвался с места, выбежал в коридор и постучал в дверь квартиры напротив. Ему открыла Меган, симпатичная женщина лет тридцати в чёрном атласном халате длиной до пят.       — Привет, — поздоровалась она, пытаясь пригладить всклоченные белые пряди. — Что-то случилось?       — Привет, — Стив запоздало сообразил, что сейчас совсем раннее утро и он, должно быть, поднял её с постели. — Извини за беспокойство, но могу я сделать один звонок? Междугородний? Я всё возмещу.       — Конечно, заходи, — Меган кивнула и отошла от двери, пропустив его в узкий коридор.       Телефонный аппарат висел на стене на кухне. Стив отрицательно покачал головой на предложение выпить кофе или чай, торопливо набрал домашний номер Барнсов и стал ждать соединения. Пошли длинные гудки. «Возможно, у них ещё все спят», — подумал Стив, нервничая, но ответ получил достаточно быстро.       — Алло, — высокий строгий голос принадлежал Уинифред Барнс.       — Алло, миссис Барнс, здравствуйте. Это Стив Роджерс, могу я поговорить с Ребеккой?       Повисла нехорошая пауза, затем последовал напряжённый, крайне сердитый ответ:       — Ты, должно быть, шутишь?       В таком тоне миссис Барнс с ним никогда не разговаривала. Стив понимал, что из-за предположений о его романе с Бекки у неё имелись веские причины злиться на него. Наверняка со стороны это выглядело так, словно он попросту задурил голову её дочери, не имея никаких серьёзных намерений. Стив очень надеялся, что причина для злости только в этом, потому что вся ситуация была как минимум странной.       — Нет, — в замешательстве ответил он. — Никаких шуток, мэм. Мне правда очень нужно поговорить с вашей дочерью, это важно.       В трубке послышался громкий выдох.       — Я бы тоже очень хотела поговорить со своей дочерью, Стив! — зло отчеканила миссис Барнс. — Она слышать не желала о том, чтобы прекратить свои поездки в Вашингтон, даже не заскочила домой после работы, сразу умчалась за билетом на автобус. Как… — голос миссис Барнс дрогнул, судя по всему, она была близка к тому, чтобы расплакаться: — Как ты можешь не знать, где моя дочь? Она ведь собиралась приехать к тебе? Она… пропала?       «Бекки звонила, она не приедет». Стив прислонился плечом к стене, чувствуя себя так, словно пол вот-вот уйдёт из-под ног. Вспомнилась погнутая вилка в руке Баки, то, как он отводил глаза и… лгал-лгал-лгал. Почему? «Потому что его заставили», — пришло понимание. Бекки, вполне возможно, попала в беду. И Баки имел все шансы вляпаться в это за компанию.       — Я не знаю, но обещаю во всём разобраться, — сказал Стив, выпрямляясь. Он понятия не имел, как это сделать, но — должен был, во что бы то ни стало.       Миссис Барнс тяжело дышала в трубку, пытаясь успокоиться. А затем упавшим голосом спросила:       — Как же так вышло, Стив, что из-за тебя я уже потеряла сына, а теперь могу потерять ещё и дочь?       Он ничего не ответил. Так и застыл с телефонной трубкой в руке, понуро опустив голову. Он и в самом деле был виноват, чудовищно виноват перед всей семьёй Барнсов, по сути. Действительно, как же так вышло? Он всегда старался поступать по совести, но раз за разом умудрялся подводить тех, кто в него верил. Сомнительный талант, не иначе. Или его кто-то проклял.       — Верни её домой. Просто верни мою девочку домой и держись от неё подальше, — дрожащим голосом попросила миссис Барнс, и связь оборвалась.       Стив с бешено колотящимся сердцем положил трубку на рычаги телефона. Бекки исчезла, Баки что-то знал об этом, но не рассказал. За всем этим почти наверняка стояла Гидра. Как же много её было, действительно, повсюду. И постоянно — в тени, попробуй отыщи. «Баки, ну почему ты не доверился мне?» — сокрушённо подумал Стив. В груди жгло от обиды и совершенно дурных предчувствий. Гидра нашла абсолютно верный рычаг давления: как бы Баки ни разыгрывал пренебрежение и пытался доказать, что он уже не тот, Бекки он попытается спасти, никаких сомнений. Что они потребуют? Чтобы он сдался? Чтобы сделал что-то для них?       Стив поспешно поблагодарил Меган и опрометью выскочил из её квартиры с пониманием, что обратиться к помощи агентов СНР всё же придётся. Нужно было найти Баки до того, как он успеет сделать что-либо непоправимое; и спасти Бекки. «Только бы с ней ничего не сделали!» Для Гидры цель оправдывала любые средства, в этом Стив убедился уже неоднократно. Её люди не жалеют никого.

***

      Выяснить удалось куда меньше, чем хотелось бы. Баки, выйдя на улицу, сделал звонок из ближайшего таксофона, сверяясь с номером, записанным на листе. Дальше отправился в административный корпус СНР и вёл себя как ни в чём ни бывало: полистал дела в архиве, пообщался с Пегги, после чего ушёл и затерялся в одном из подземных переходов. С восьми тридцати пяти утра и по текущее время его месторасположение оставалось неизвестным. Найти в большом городе человека, прекрасно обученного маскировке и скрытности — та ещё задача.       С поисками Бекки дела обстояли не лучше. В СНР посчитали, что одних только предположений, что тут замешана Гидра мало, чтобы тратить время на то, чем должна заниматься полиция. Последняя даже не хотела регистрировать заявление Барнсов о пропаже, так как прошло меньше суток. Впрочем, на это Стив повлиять благодаря связям смог: розыск таки начался. Выяснить удалось только то, что Бекки после работы планировала заехать на автовокзал, чтобы купить билет на автобус. Ровно в пять вечера она покинула цветочный магазин, села в такси и больше её никто не видел. Был ли автомобиль подставным или с ней случилось что-то уже по приезде, пока выяснялось.       Стив понимал — этого ничтожно мало. И ощущал ужасную беспомощность, потому как не знал, что ещё он мог сделать. Если бы Баки хоть чем-то намекнул о том, какие именно требования выдвинула Гидра… Но сколько Стив ни прокручивал в голове их последние разговоры — ничего. Лишь Баки в воспоминаниях казался ещё более виноватым и разбитым, и оттого становилось ещё горше.       В три пятнадцать сообщили, что удалось установить номер автомобиля, в который села Бекки, и ни в одной службе такси Нью-Йорка он не был зарегистрирован. Его подали в розыск. В три сорок восемь безэмоциональный голос сообщил по телефону, что агент Маргарет Картер была убита в своей квартире. Последний, кого с ней видели её соседи — рослый молодой мужчина с длинными волосами и металлическим протезом. Стив бросил трубку. Мир вокруг него покачнулся.       Это не могло быть правдой. Не могло. Не могло никак.       До квартиры Пегги он добрался не чувствуя ничего, не в силах поверить, что услышанное не чей-то дурной розыгрыш. Рёв проезжающих машин, клаксонов, гомон людей на оживлённых улицах: всё слилось в неразборчивый шум. Стиву казалось, он бредит наяву. Этого не могло быть, просто не могло и всё тут. Только не Пегги, и не так, не от руки того, кому он всю жизнь верил, как самому себе. Она звонила в обед, сказала, что возникли срочные дела, но пообещала Стиву встречу вечером. И голос у неё был уставшим, но тёплым, ободряющим. Даже этого хватило, чтобы почувствовать себя хоть капельку лучше. А теперь… Стиву казалось, он умрёт, если не услышит её голоса снова.       «Пожалуйста, пусть это не будет правдой. Пожалуйста!» — перед глазами мелькали лестничные пролёты и люди, чьи лица Стив не запоминал, да и в принципе не различал. Наконец — нужный этаж. Дверь в квартиру Пегги была открыта настежь. Возле нее стоял мужчина в полицейской форме, допрашивал полную женщину под пятьдесят с короткими завитыми красными волосами — владелицу квартиры, которую снимала Пегги. Опрашиваемая кривила ярко-накрашенные губы и нервно заламывала руки:       — Да не знаю я… Соседи шум услышали. Подумали, то ли страсти предаются, то ли дерутся. Но вообще Маргаретт была девушкой… кхм, поприличнее многих, любовников не водила. — Женщина бросила взгляд на Стива: — Ну почти. Вот его она знала точно.       Стив зло сомкнул зубы, чтобы удержаться от выпада в ответ на низкий, порочащий Пегги намёк. Напомнил себе: оно того не стоило, не сейчас.       — Да кто ж его не знает, — отозвался один из полицейских, стоящий в дверном проёме: — Капитан Америка собственной персоной.       — Разрешите пройти. — Стив отодвинул полицейского в сторону раньше, чем дождался от него реакции.       Пегги лежала в прихожей сломанной куклой в россыпи осколков разбитого настенного зеркала. Руки — вдоль туловища, раскрытыми ладонями вверх; глаза закрыты, на белой шее, чуть выше воротника чёрного пиджака — красные отёки. Стив сделал шаг, не чувствуя пола под ногами, упал на колени, словно на плечи разом обрушился груз, больший, чем он когда-либо сможет выдержать. Хрустнуло стекло, сквозь штаны впиваясь в кожу. В груди болело, невыносимо жгло. Стиву казалось, что захлестнувшее горе его вот-вот разорвёт изнутри и он сам разлетится вдребезги.       «Как же так? Баки, как же ты мог?»       Ему что-то говорили, но он не слышал. Стив обхватил пальцами тонкое запястье Пегги, пытаясь нащупать пульс. И слышал только собственный, лихорадочный. Хотелось кричать, но Стив внезапно понял, что даже на это нет ни малейших сил. Из него будто разом вынули душу — и не осталось ничего, кроме оболочки.       — Стивен Роджерс? — чья-то рука легла на плечо, выводя из оцепенения. Голос был незнакомым, Стив не смог заставить себя обернуться. — Вы арестованы по подозрению в преступном сговоре.       Стив безучастно кивнул, послушно завёл руки за спину. Ну да. Он ведь поручился за Баки, поставил всё на кон — и проиграл. Пора платить по счетам. Стив ещё раз взглянул на лицо Пегги с застывшей на ней маской неестественного спокойствия: он так перед ней виноват — бесконечно — и уже никогда не сможет это искупить. Лучше бы Баки той ночью всадил ему нож в сердце: это было бы не так больно и в разы справедливее. Пегги не должна была отвечать за его ошибки. Никто не должен, кроме него самого.       «Стив, мне правда жаль», — встала перед глазами запись из блокнота. «Нет, Баки, тебе не жаль. Если бы в тебе осталась хоть капля жалости — ты бы так не поступил», — мысленно ответил ему Стив, всё ещё не в силах до конца поверить, что это действительно произошло. Крушение. Конец всего. В один день он навсегда потерял двух самых близких людей: Пегги мертва, а Баки… Баки вместе с ней убил всё в нём. И ничего не осталось.

***

      Его посадили в одиночную камеру, похожую на ту, в которой когда-то держали Баки. Возможно, это она и была: когда Стива вели по коридору, он ничего и никого не замечал. Затем уныло потянулось время, и он понятия не имел, прошли минуты или часы. Стив ждал допросов, но его не вызывали. И никто не навещал. Возможно, никому пока и не сообщили. Охранника к нему приставили совершенно незнакомого — наверное, специально — и тот на вопросы практически не реагировал, только ответил отказом на просьбу сделать один звонок. Стиву нужно было связаться с кем-то из коммандос, чтобы узнать, как идёт расследование похищения Бекки. Он даже мимолётно пожалел, что вот так сдался сразу: здесь, просиживая в камере, никак ей не помочь. Что, если теперь ей никто не поможет? Отпустит ли Гидра Бекки, если Баки выполнит или уже выполнил все их условия? Интуиция и здравый смысл подсказывали, что вряд ли, но Стив надеялся хотя бы на это. Что чудовищный поступок Баки хотя бы вернёт Бекки домой: она ни в чём не виновата, её родители не должны потерять ещё и дочь. Это было бы в высшей степени несправедливо.       Стив сокрушённо опустил голову, вцепившись пальцами в короткие волосы. Как только Баки мог всё это натворить? Его теперь ожидал либо судебный приговор (наверняка, самый суровый), либо новые пытки Гидры: смотря кому попадётся раньше. Стиву хотелось от бессилия выть, вместо этого из глаз потекли злые, молчаливые слёзы. Это он не досмотрел за Баки или ошибся в нём изначально, это из-за него умерла Пегги и неизвестно какая судьба теперь ожидала Бекки. Это всё он. Он один. Эрскин в своё время сильно промахнулся, остановив свой выбор на нём. Стив смог спасти Нью-Йорк, но дорогим людям принёс только несчастья.       Он прерывисто выдохнул, поднял голову с гадким ощущением, что там, по ту сторону непрозрачного стекла, за ним кто-то наблюдает и упивается происходящим. Стив вытер влагу на щеках. Проигрывать тоже нужно достойно, даже если это уже не имело никакого значения. Себя — не так уж и жаль. Жаль других. Даже Баки, которого теперь ни понять, ни простить… Но и ненавидеть никак, просто никак.       «Почему ты меня просто не убил, Бак? Зачем — так?»       Может, это Баки его ненавидел? Может, было за что?