(Не)правильное

      Знакомый Дернира оказался французом-эмигрантом лет пятидесяти, седым, но по-молодецки энергичным и с озорным взглядом. Его звали Ральф Моро, работал он в маленькой частной клинике Арлингтона, в которой их и принял посреди ночи. Ему удалось сразу же расположить Бекки к себе. Он очень много болтал, пока обследовал, а затем и накладывал гипс; пара его шуток даже вызвали у неё короткие смешки. Достижение, однако, если учесть насколько сильное эмоциональное потрясение она пережила. Неудобных вопросов по поводу полученных ею травм не последовало. Судя по всему, Дернира и Моро либо связывала крепкая дружба, либо какой-то неуплаченный долг. Во второе Джеймс поверил бы даже более охотно.       С ногой Бекки проблем было куда меньше, чем с рукой: всего лишь лёгкое растяжение связок голени. Ральф посоветовал холодный компресс каждые четыре часа, минимум двигательной активности и покой в ближайшие несколько дней. Джеймс с сожалением подумал, что с покоем у них как раз будет напряжёнка, особенно в первые дни. К тому же опухшее от побоев лицо Бекки гарантировано будет привлекать внимание, а ведь она, наверное, тоже в розыске. «Засада…» — подумал Джеймс, дожидаясь в коридоре Бекки из уборной. Попасться полиции — далеко не худший расклад, настоящие проблемы будут, если Гидра решит взять реванш и бросит свои силы на то, чтобы найти их (вряд ли им сейчас до этого, но мало ли…).       В коридоре появились Жак Дернир и Ральф, от обоих тянуло резким запахом крепкого табака: они отлучались покурить на крыльце. Очевидно, что и пообщаться с глазу на глаз.       — Есть предложение, — известил Ральф и протянул Джеймсу вазочку с мятными конфетами.       — Нет, спасибо, — он махнул правой рукой в знак отказа.       — Я не только о конфетах, — усмехнулся Ральф: — Если есть проблемы с ночлегом, можете заночевать у меня дома. Живу неподалёку, места хватит. Моя жена готовит невероятно вкусные блинчики на завтрак, языки проглотите.       Из уборной в конце коридора вышла Бекки. Джеймс бросил взгляд на неё: им, возможно, следовало согласиться на это предложение, так как в первую очередь их будут искать по дешёвым гостиницам и хостелам, с другой стороны, если Гидра у них на хвосте, то Ральф всерьёз рискует и собой, и своей семьёй. «Это ни к чему», — решил Джеймс, не желая, чтобы ещё хоть кто-то расплачивался за свою доброту к нему. Что-что, а приносить людям неприятности он умел. Джеймс твёрдо ответил, посмотрев Ральфу в доброжелательные карие глаза:       — Спасибо за беспокойство, док, но мы и сами справимся.       — И вы и так нам очень помогли, — Бекки устало улыбнулась.       — Останьтесь хотя бы в клинике, — предложил Дернир, на что Ральф согласно закивал: — Здесь вас никто искать не будет, а завтра с утра уйдёте через чёрный вход.       Джеймс задумался: нейтральная территория для ночлежки вполне сгодится. Если сюда заявится Гидра — под раздачу не попадёт никто из посторонних, если полиция — можно будет соврать, что они тайком проникли в здание и никакого Ральфа не знают даже.       — Ладно, пусть так, — согласился он.       Ральф замкнул кабинеты с медицинским оборудованием и отдал ключ от запасного выхода из клиники. Дернир напомнил, что ровно в девять утра они должны выйти на связь с главным управлением СНР, на том и распрощались.       Для ночлега приёмная подошла лучше всего: у одной из стен стояли два небольших оббитых искусственной кожей дивана. Перед ними — длинный журнальный столик с плетённой корзинкой с печеньем и вазой с тремя искусственными розами лимонного цвета. В углу круглой стойкой и стеклом с окошком на ней было огорожено рабочее место секретаря. Бекки упёрла взгляд в красный телефон на столе, виднеющийся через стекло:       — Родители, наверное, с ума сходят, — сказала она, захромав к нему. — Нужно сообщить им, что всё в порядке, я жива.       — Бекс, — Джеймс встал у неё на пути, удержал на месте, положив руку на правое плечо, — нужно подождать. Позвонишь утром с городского таксофона перед тем, как мы уедем в Вашингтон.       Бекки подняла на него глаза, и в них плескался страх:       — Ты думаешь, это может выдать нас? Те люди в доме — это далеко не всё? Нас и дальше будут преследовать?       Джеймс отпустил её плечо и, отвечая, постарался вложить в голос как можно больше уверенности:       — Мы создали им достаточно проблем — и то ли ещё будет. Так что думаю, у них есть дела поважнее, чем гоняться за нами, но всё равно не хочу напрасно рисковать, тем более без оружия и в незнакомом городе.       — Ладно, я поняла, — сказала Бекки, и облизнула разбитую нижнюю губу: — А скажи, насчёт наших родителей… Я должна врать им и дальше?       От подчёркнуто «наших» родителей у Джеймса что-то сжалось внутри. Он всё ещё помнил их смутно, размыто, особенно отца, и всё, что чувствовал — растерянность. И глухие сожаления. Он — совершенно не тот сын, которым они могли бы гордиться, хотя когда-то, кажется, ему очень хотелось им угодить. Что ж, теперь без шансов.       — Эй, — Бекки легко, почти невесомо коснулась пальцами его щеки, — Баки, ты чего? Я ни с чем не давлю, просто подумала, что, может, что-то изменилось… Ну, теперь.       — …Когда родители могли увидеть мою физиономию на плакате «Разыскивается особо опасный преступник?» — невесело усмехнулся Джеймс: — Ну да, вопросов у них теперь возникнет масса.       — О да, — согласилась Бекки и, прихрамывая, направилась к ярко-жёлтому дивану. — Многовато потрясений свалилось на них за последние несколько дней.       — На тебя тоже, — виновато сказал Джеймс.       Бекки сняла короткие сапоги, легла на диван, подмостив под голову маленькую, обтянутую искусственной кожей подушку, и закинула обе ноги на подлокотник. Хмыкнула, пригладив грязную распрямившуюся чёлку, и откинула назад распущенные волосы средней длины.       — Ну, я когда-то мечтала о приключениях — вот и они: похищение, спасение, бега. Оказывается, это не так уж круто.       — С мечтами так почти всегда, — сказал Джеймс.       — Ага. Исполняются через жопу, — с театральным недовольством согласилась Бекки. — И в пункте «меня спасает какой-нибудь красавчик» я зря забыла уточнить, что на собственных братьев это в идеале не распространяется.       — Ну, извини, все сказочные принцы, похоже, были заняты.       — К чёрту их тогда, — категорично заявила Бекки, сцапав со стола корзинку с большим круглым печеньем с шоколадными крапинками: — Надеюсь, Ральф не останется в обиде, но это слишком вкусно пахнет, а у меня не вовремя проснулся аппетит.       — Пару печенюшек он тебе точно простит, — сказал Баки, направляясь к двери: — Я сейчас приду.       В холодильнике в небольшой столовой для персонала он нашёл кубики льда, завернул часть из них в тонкую марлю и вернулся обратно. Бекки грызла печенье с совершенно унылым видом, глядя куда-то в одну точку перед собой. Услышав, как захлопнулась за Джеймсом дверь, она встрепенулась, посмотрела на него и нацепила неубедительную улыбку на лицо:       — О, ты быстро.       Бекки, конечно, не хотела признавать этого, но явно побаивалась оставаться одна. И это, скорее всего, будет проходить куда дольше, чем рука или нога. Джеймс сел на соседний диван и приложил компресс к её чуть припухшей голени. Повисло молчание. Бекки грызла печенье и поглядывала на Джеймса, словно не могла насмотреться. Пристальное внимание не раздражало его как обычно… Пожалуй, он тоже испытывал необходимость видеть Бекки, слышать её болтовню, потому что всего этого могло не быть, всё могло закончиться иначе. Джеймс прекрасно понимал — как именно, но старался об этом не думать.       — Поговори со Стивом сразу, как приедем, — нарушила тишину Бекки, дожевывая кусок печенья. — Не изводи себя.       — Если он вообще захочет со мной говорить, — скептично отозвался Джеймс, заёрзав на сиденье. Кончики пальцев правой руки покалывали от холода повлажневшей марли и льда.       — Захочет. Это же Стив. Он поймёт. Кто, как не он? Вы всегда были очень близки.       Джеймс опустил голову. Уткнулся взглядом в светлый паркет. В том-то и дело, что ему эгоистично хотелось, чтобы Стив понял, простил. Он не представлял, как справится без него: со своими демонами и, что хуже, со своими чувствами. Которые… С которыми все было сложно, м-да. И в то же время… Для Стива было бы лучше вычеркнуть его из жизни с концами, чем пытаться склеить то, что безнадёжно разбито, и самого Джеймса в придачу.       — Когда-то… — грустно сказал он. — Когда-то были близки.       — Всегда, — упрямо повторила Бекки, надкусила печенье и непринуждённо сообщила: — В детстве я даже немного ревновала: к Стиву ты частенько сбегал, вы вместе неслись навстречу каким-то приключениям, куда меня — малявку — не брали; а со мной и Коулом сидеть тебя родители заставляли, и ты частенько дулся.       — Ну ещё бы, сидеть с мелочью наверняка тот ещё кайф, — поддел её Баки.       — Стив твой тоже был ещё той «мелочью». Я одно время не понимала, что ты вообще в нём нашёл, такой себе зажатый скучный тихоня; а потом как-то заметила, что с тобой он совсем другой: общительный, остроумный, открытый. — Бекки широко, добродушно улыбнулась: — Ты уже тогда знал настоящего Стива Роджерса, в то время как весь мир вокруг предпочитал его не замечать.       Джеймс промолчал, задумавшись. Всё до Гидры, что напоминало о себе лишь яркими всполохами воспоминаний и ночными кошмарами, находилось словно за чертой, тонкой, почти невидимой, но нестираемой. И в то же время, оно всё равно являлось частью его настоящего. Как и привязанность к Бекки и Стиву — пора бы уже это признать — не появилась в нём из ниоткуда: она на самом деле не исчезала до конца, была даже тогда, когда он совсем забыл и не хотел верить. В голове это по-прежнему плохо укладывалось, но не сводило с ума как раньше. Джеймс Барнс, каким его знал мир до падения — погиб. Зимний солдат, каким его создала Гидра — исчез. Но кто-то — он — остался, сохранив часть от них обоих.       — Так что правда в том, что вы, два придурка, никогда не могли друг без друга, — подытожила Бекки. — Не сможете и сейчас. Не ври, что это изменилось.       — Всё стало сложно, — неохотно ответил Джеймс, пожав плечами.       — Не без этого, да, — согласилась Бекки, и к его радости развивать эту тему дальше не стала, только сделала вялую попытку приобщить его к печенью.       Джеймс не ел сутки, но вместо голода ощущал лёгкую тошноту, а потому отказался. Ещё адски раскалывалась голова и клонило в сон, но спать было нельзя. Паранойя убеждала оставаться начеку всю ночь, да и если у него опять случится припадок из-за кошмаров, а Бекки попытается ему помочь — ничем хорошим это не закончится.       Когда Джеймс собирался выключить свет в комнате, его взгляд остановился на телефоне за стеклом. Вспомнилось видение, как Бекки звонила ему, плакала, умоляя приехать. Это ведь… было когда-то?       — Бекс. — Он обернулся в шаге от выключателя: — А что было в полицейском участке у бруклинского моста?       — О, — в испуганной растерянности выдохнула она, свела тонкие брови на переносице. — Ты что-то вспомнил?       — Сам не знаю что, — честно ответил он и щёлкнул выключателем — комната погрузилась в темноту. — Можешь не отвечать, если не хочешь.       — Не хочу, но… — голос Бекки дрогнул, а затем она продолжила уверенно: — Но это отчасти и твои воспоминания тоже, ты имеешь право знать.       Возвращаясь обратно, Джеймс задел коленом стол, сдавленно чертыхнулся и умостился на свободном диване, прислонившись виском к закруглённому подлокотнику. Голова гудела. Он предчувствовал, что стоит сомкнуть веки — и его настигнет расплата за сегодняшний сумасшедший день в виде кошмаров о Гидре или убитых им людьми. А может, о Стиве. Который его ненавидит и уходит навсегда. «И поделом», — горько подумал Джеймс и тут же отвлёкся на звонкий, полный грусти голос Бекки:       — Как-то раз, весной, я гуляла с подругами. Мы купили по мороженому и решили пройтись по бруклинскому мосту до башен — погода тогда стояла ну просто чудесная. За нами увязался парень, Джаспер, учился с нами в старшей школе. Он был ну такой, не знаю, с придурью, глупости часто говорил, как-то на полном серьёзе пытался убедить всех, что его похитили инопланетяне, но через двое суток вернули. Некоторые его даже психом считали, но думаю, ему просто внимания очень хотелось, любыми путями. В общем, на мосту он прицепился к нам, по ушам ездил, хотя мы его почти игнорировали, как обычно, странно шутил. Затем и вовсе заявил, что влюблён в меня и не переживёт, если я откажу ему в свидании. Девчонки тогда рассмеялись… — Бекки на несколько секунд замолчала. — Это же старшая школа, тогда кажется, что ничего нет важнее, чем… не знаю, когда тебя все считают классным? А классные… они, вроде как, не должны общаться с «чудилами». Вся эта мишура из типа популярности — ерунда, но потерять почему-то страшно, как будто без неё ты никто, или даже хуже, чем никто. В общем… В общем, я тоже рассмеялась, сказала, что «вот моё «нет», и готова поспорить, ты это легко переживёшь». Думаю, Джаспера задел не столько мой отказ, сколько то, что мы его попросту высмеяли, как будто куда ему до нас. И он взобрался на одну из металлических балок над шоссе* и пошёл по ней к краю моста, мол, смотри, я не шучу. Мы испугались, просили его вернуться. Джаспер обернулся, стоя на самом краю, а затем… Затем подул ветер, он не удержал равновесие и упал в залив. До сих пор помню до мелочей тот момент: вот Джаспер стоит, а вот его нет. Как будто ластиком стёрли с листа.       Бекки сделала глубокий прерывистый вдох.       — Нашли его?       — Да, в тот же день. Он утонул.       Повисло тягостное молчание. Джеймсу хотелось сказать «не вини себя», но на своём опыте он знал, что это были бы пустые слова. И всё же…       — Это был несчастный случай, Бекс.       — Я знаю, — неожиданно спокойно ответила она и после паузы хлёстким тоном добавила: — Вот только он мог и не произойти. Если бы мы не посмеялись тогда… Я после этого много думала: «Такая мелочь, а стоила человеку жизни. Был бы шанс всё вернуть, отмотать время назад — и всё легко можно было бы исправить».       — Но чего не дано, того не дано, — сказал Джеймс.       Сердце в груди колотилось часто, больно. Он, конечно же, тоже об этом временами думал: вот бы иметь возможность всё исправить. Не убивать для Гидры, не подставить в последствии под удар Бекки, не ранить чувства Стива… Поворотный момент, когда его жизнь свернула в нескончаемый кошмар, даже с дырявой памятью определить было несложно: падение с поезда. Вот только он не мог не защитить Стива тогда, а значит, оно должно было случиться. А что менять после? Его «счастливым финалом» было бы умереть, разбившись, чтобы не сделать потом того, что сделал. Но сыворотка в крови решила всё за него. А может, он и сам отчаянно цеплялся за жизнь. Джеймс помнил смутно: сначала свой инстинктивный страх перед смертью в одиночестве, в снегах, затем — перед людьми, нашедшими его, но вовсе не спасшими. Так не спасают, так — уничтожают.       — Наверное, в этом весь грёбанный смысл, — грустно согласилась Бекки. — Невозможно исправить то, что уже случилось, можно только стараться учиться на своих ошибках, пытаться стать лучше, насколько это вообще возможно.       — Тебе бы только рядом с Кэпом мотивационные речи толкать, — усмехнулся Джеймс, впрочем, без всякого веселья: Бекки была права.       — А что, я могу, — в голос Бекки вернулись жизнерадостность и нахальство. — Но Капитан Америка пока неплохо и сам справляется с морализаторством.       — О да, его и одного даже слишком много бывает, — согласился Джеймс и сам удивился, насколько невесело это прозвучало: в груди ныло от тоски по Стиву — и пусть бы себе читал морали сколько угодно. Только бы не отворачивался.       Джеймс вспомнил первые дни в вашингтонской тюрьме, как пытался отгородиться от всех, особенно от Стива с его назойливой опекой. Казалось так просто — не пускать в душу никого. И надо же, как он ошибался: это был заведомо проигрышный бой.

***

      В синей таксофонной будке Бекки говорила по телефону с мамой. До Джеймса долетали обрывки слов, он нервничал, но старался взять себя в руки. Перед тем, как сделать звонок, они решили всё-таки не скрывать больше от родителей правду, хотя и не вываливать всё скопом, особенно, насчёт Зимнего солдата. Бекки жива, он тоже, они сейчас вместе в относительной безопасности — и это всё, что им сейчас нужно знать.       Почти не слушая разговор, Джеймс осматривал улицу. Вывески магазинов, мигающая гирляндами желтая крыша кинотеатра, указатели над дорогой. Взгляд зацепился за зелёную стрелку, изогнутую вправо, с надписью, выбитой белым шрифтом: «Арлингтонское кладбище** — 0,3 мили». Воображение тут же нарисовало долгие ряды почти одинаковых белых надгробий, высящихся над стылой землёй. Стало не по себе. Знал ли он кого-то, захороненного там? Да, наверное, да.       Сны-воспоминания о войне представляли собой сумбур из взрывов и выстрелов, всполохов огня и разлетающихся комьев сырой земли окопов. Но лица некоторых солдат он видел ясно, имён только не помнил (не считая членов коммандос, с которыми познакомился заново). Некоторые звали, просили, умирали, а он просыпался от ужаса и безрассудного желания помочь. А потом долго напоминал себе, что некому, некому помогать… Призраки из воспоминаний, должно быть, нашли покой здесь, в трети мили от него. Он хотел и не хотел одновременно там оказаться.       Дверца кабинки таксофона отворилась, отвлекая от мрачных мыслей, и в проёме показалась голова Бекки:       — Мама решила, что я несу какой-то бред, потому что меня накачали наркотиками, и теперь волнуется ещё больше. Поэтому будь любезен, скажи ей хоть два слова.       — Умеешь же ты вести переговоры, — усмехнулся Джеймс, стараясь скрыть нервозность: к разговору с миссис Барнс он был не готов ни капельки.       Бекки сердито открыла дверь нараспашку, вышла и всучила ему телефонную трубку:       — Давай, умник, покажи класс.        С глубоким вздохом Джеймс поднёс трубку к уху, шагнув в кабинку:       — Бекки, почему ты молчишь? — женский голос звучал крайне взволновано: она и правда ничуть не поверила, что всё у них хорошо. — Ты можешь объяснить, где ты?       — Она… — Джеймс запнулся, говорить и правда было тяжело. — Она со мной, мэм…       За его плечом кашлянула Бекки.       — Мам… — рассеянно исправился Джеймс.       — Джимми?! — поражённо воскликнули в трубку.       Голова закружилась от калейдоскопа ярких, коротких воспоминаний. Ласковая рука, ерошащая его затылок; мягкая улыбка, отражающаяся в ореховых глазах; чёрная коса, перекинутая через плечо; то самое «Джимми», произнесённое с самыми разными интонациями от укора до нежности. Она любила его так называть, пусть ему это и не слишком нравилось.       — Да, это я, — выдавил он из себя, с трудом поборов замешательство.       — Боже… — Из трубки донеслись всхлипы. — Ты живой, правда живой… Ох… Джимми, где ты? Где вы оба? Если вам нужна помощь, только скажи…       — Ничего не нужно, — перебил Джеймс: — Просто знайте: Бекки в безопасности и, как только мы уладим кое-какие вопросы, она к вам вернётся.       — А как же ты? — растерянно, испуганно.       «А я — не я». Он зажмурился от внутренней боли и неуместной пьянящей ностальгии. Обтянутые кожаной перчаткой металлические пальцы, сжимающие трубку, ощущались на удивление нетвёрдо. После затянувшейся паузы Джеймс нашёл в себе силы сказать:       — А я сейчас не могу, мам. Прости. — Он швырнул трубку на рычаги, отдышался.       Бекки осторожно коснулась его правой руки выше локтя:       — Ты в порядке?       — Да. В полном, — машинально соврал Джеймс. — Нам нужно сделать ещё один звонок.       В Вашингтон. Пора было возвращаться. Джеймс бросил взгляд через окно телефонной будки на указатель и решил всё-таки хоть издали на него взглянуть. Он понятия не имел даже, кого там искать, но так ли это важно?