Bishops Knife Trick

Стоял ясный, солнечный день, когда Кацуки снова столкнулся с Тодороки Шото. Половинчатым ублюдком, Двумордым, чертовой Лакричной Палочкой. Теперь, когда Кацуки серьезно задумался об этом, он пришел к выводу, что в последнее время был вынужден часто оставаться наедине с местным красавчиком ЮуЭй, начиная с дополнительных занятий в прошлом году вплоть до всей этой неразберихи, в которую Кацуки затянули совершенно случайно. Щелкнув языком, Кацуки недовольно пробурчал себе что-то под нос, засунув руки в карманы школьных брюк. Слишком проблематично. Все в Тодороки Шото было слишком проблематичным и непонятным. Кацуки не понимал, почему его всегда втягивали в его дела. Идя по коридору в сторону кабинета учителя, гнев Кацуки возвратился с двойной силой, когда тот взглянул на лицо мальчика рядом с ним. Как Тодороки мог выглядеть таким спокойным, хотя именно он был причиной всех проблем прошлой ночью? Почему его одноклассник был таким блядски невозмутимым, в то время, как Кацуки чуть ли не кипел от гнева? И сейчас Кацуки даже не мог вернуться в общежитие, потому что ему нужно было зайти в учительскую. Он бы уже мог идти в спортзал, и у него еще бы оставалось время, чтобы прочитать материал, который они будут проходить завтра. Снова взглянув на Тодороки, идущего рядом с ним, с расправленными плечами и нечитаемым взглядом, ярость Кацуки снова увеличилась. И какого хрена Тодороки ещё и должен быть выше него?! Пиздецки раздражает. Вскоре они очутились у кабинета Айзавы. Кацуки только собрался постучать в деревянную дверь, но был остановлен мрачным, низким голосом Тодороки. — Бакуго, не наговори ничего лишнего Айзаве-сенсею. Этот ублюдок. Он тот, кто вызывает всякие беспорядки, и сейчас должен был отдавать Кацуки приказы?! Нихуя подобного. — Отъебись, мудак. Я буду говорить то, что мне только заблагорассудится. Если не хочешь, чтобы я не говорил лишнего — не нападай, блять, на людей без причины, используя свою причуду, — сказал Кацуки, постучав кулаком в дверь. Ему не нужно было оборачиваться и смотреть в лицо Тодороки, чтобы понять, что высокий мальчик был не таким уж и собранным, и спокойным, как кажется. Стоя рядом с ним, Кацуки почти чувствовал напряженную и удушающую энергию, исходящую от Тодороки. Это заставило волоски на его руках встать дыбом, а тело механически перейти в режим борьбы. Боже, даже стоять рядом с Двумордым заставляло Кацуки умолять своего психолога срочно вколоть ему дозу успокоительного. Мгновение спустя Кацуки услышал монотонный голос Айзавы, призывающий их войти в комнату. Он повернул ручку и, толкнув дверь, ступил в кабинет. Кацуки молился всем существующим богам, только чтобы это побыстрее закончилось.

***

И оно действительно закончилось быстро. Ну, для Кацуки, по крайней мере. Айзава прогнал Кацуки, как только напряжение между ним и Тодороки возросло. Другой мальчик, однако, должен был остаться, и Кацуки подозревал что надолго. И Кацуки было все равно. Проверив время на телефоне, Кацуки был рад тому, что он еще успевал на тренировку. Ему просто нужно было выпустить пар. Тревожная атмосфера, окутывающая его до этого, оставила неприятное напряжение, и Кацуки знал, что хорошая тренировка может исправить это. Подтянув лямки рюкзака повыше, он двинулся, покидая коридор, в желании избавиться от мыслей о проблемном однокласснике, всё еще находящемся в кабинете учителя. Но Кацуки не мог. И Кацуки был в бешенстве. На беговой дорожке, на латеральном тренажере, поднимая штангу, выполняя подтягивания и даже разогреваясь его мысли возвращались к красно-беловолосому парню. Тодороки выглядел абсолютно разъяренным, когда Кацуки рассказал Айзаве об их разговоре, произошедшем прошлой ночью. Кацуки подумал, что никогда не видел Тодороки настолько злым. От него исходило ощутимое напряжение, когда тот поддался факту, что больше не сможет скрывать правду от Айзавы. То, как низко он опустил голову, смирившись со своей судьбой. То, как он сжал свои кулаки, то, как он широко раскрыл свои глаза, словно ища выход из сложившейся ситуации. Бросив полотенце в стену, Кацуки издал разочарованный рык. Он совсем не чувствовал удовлетворения. Он всё ещё не понимал, почему беспокоился о Тодороки. Взяв бутылку с водой, которую он принес с собой, Кацуки мгновенно выпил всё её содержимое. Кацуки бросил пустую бутылку в стену, на этот раз с криком, звук, который хоть немного успокоил его. Но он всё еще не понимал, почему же он так беспокоился о Тодороки. Кацуки резко выдохнул, схватил пластиковую бутылку и бросил её в мусорное ведро с чрезмерной силой. Может, долгий холодный душ остудит его пыл. Он мылся в одной из душевой кабин чуть дольше обычного и был разочарован, осознав, что был всё ещё взволнован, выходя из неё. Сейчас, стоя перед своим шкафчиком, переодеваясь в чистую одежду, он решил обратить внимание на свои мысли, вместо того, чтобы безрезультатно пытаться заставить их исчезнуть. В любом случае, от чего он так расстроился? От самого себя, из-за того, что слишком сильно волновался? Или из-за Тодороки, за то… За что? За то, что он был высокомерным ублюдком, который не умел слушать других людей? Или за то, что он был совершенно психически неуравновешен из-за своего уебского отца?! Естественно, это была не вина Половинчатого, да?! Несколько студентов с разных факультетов и классов, стали собираться в раздевалке, чтобы начать готовиться к тренировке. Сквозь пелену разговоров и гама окружающих его людей, Кацуки услышал знакомый, веселый голос, зовущий его со входа в раздевалку спортзала:  — Эй! Бакуго! Ты всё ещё здесь. — Киришима вошел со своей спортивной сумкой, свисающей с одного плеча, сверкая своей фирменной улыбкой. Красноволосый мальчик открыл шкафчик слева от Кацуки и начал складывать туда свои вещи. — Ах да, ты же должен был подойти к Айзаве-сенсею после уроков. Неудивительно, что ты всё ещё здесь, иначе бы уже давно закончил, — сказал Киришима, нисколько не смущаясь угрожающего рычания Бакуго в качестве приветствия. Это правда, что в отличие от других учеников, которые обычно решались немного отдохнуть перед тренировкой, Кацуки предпочитал идти в спортзал сразу после занятий. Тогда он мог бы предоставить весь зал себе, прежде чем он бы заполнился людьми во второй половине дня. Кацуки захлопнул металлический шкафчик и схватил сумку, направившись к выходу, в желании покинуть комнату как можно быстрее и не участвовать в бессмысленном разговоре. Но Киришима не закончил. Он тоже закрыл свой шкафчик и повернулся, чтобы преградить путь Кацуки. — Как всё прошло? И, чувак, что произошло прошлой ночью? Кацуки знал, что Киришима искренне беспокоился за него, за него и, возможно, за Тодороки тоже. Болтливая и почти любопытная личность Киришимы в большинстве своем раздражала, но даже Кацуки признавал то, что его одноклассник с колючей прической не хотел причинять никому вреда. Он был искренним и всегда учитывал интересы каждого. Он всегда замечал, когда кто-нибудь был хоть чуточку расстроен и старался помочь, если нужно. Иногда это напоминало Кацуки об одном зеленоволосом дурне, но Киришима, всё-таки, был в тысячу раз терпимее. — Слушай, я знаю, что у вас с Тодороки так называемая вражда и ты его не любишь, но… Что же произошло между вами, что ты захотел, не знаю, убить его? — Заткнись, тупица. Я не пытался его убить, — выплюнул Кацуки, запустив пальцы во всё ещё влажные волосы. Он вспомнил о секрете, который Айзава попросил сохранить, и не то, что бы ему нужно было давать обещания, чтобы держать рот на замке и понять то, что это не та информация, которой нужно раскидываться направо и налево. Кацуки не ребенок, и, несмотря на то, что все знали о его социальных навыках, он, Господи, спасибо, знал, как нужно уважать чужую личную жизнь, — Двумордый, блять, просто вдруг стал большим ребенком*. Потерял контроль или что-то типа того. Я использовал взрывы только в самообороне. Это очень проблематично, но, скажи, приятно. То, как Ледяной Принц теряет свое самообладание и хладнокровие. Кацуки зловеще ухмыльнулся Киришиме, но увидел, как парень совсем не убедился. Всегда выразительное и легко читаемое выражение лица Киришимы — пропуск без билета, для того, чтобы накопать больше информации. Прежде, чем Киришима даже успел открыть рот, Кацуки прошел к выходу, толкнув его плечом: — Не трать две последние извилины мозга на это, Дерьмовые Волосы. Все и так просто замечательно. Помахав своему другу рукой, Кацуки хлопнул дверью и в гневе поджал губы. Все было совсем не замечательно, и Кацуки понял, что ему это не нравится.

***

Иногда, время от времени, когда ему хотелось, Кацуки ужинал в общей столовой, вместо того, чтобы запираться в своей комнате. Он и его группа друзей сидели за одним столом и наполняли комнату своим громким смехом, криками и воплями. Это было обычным зрелищем, наблюдать за тем, как Кацуки сидел вместе с Каминари, Серо, Киришимой, иногда и с Ашидо за одним из обеденных столов даже после того, как все поели. Несмотря на его бесконтрольный гнев и ругань, Кацуки удалось найти себе группу друзей, которые прошли вместе с ним через первый год обучения в ЮуЭй и остались с ним до сих пор. Иногда это даже удивляло его, то, что они находили его компанию терпимой. Потому что они в корне отличались от тех детей, что водились с ним в средней школе. В то время у него тоже была группа одноклассников, но они всегда стояли позади, больше как последователи или даже подопечные, но никак не настоящие друзья. А Кацуки даже и не думал о них, как о настоящих друзьях. Они всегда делали то, что Кацуки говорил и, казалось, не имели собственного мнения. Но люди, окружающие его в ЮуЭй, не были такими. Они могли рассматривать его как умного, сильного и, безусловно, сердитого друга, но, в конечном счете, всегда относились к нему как к равному. Они могли указать, когда Кацуки необоснованно приносил вред другим или даже спорить с ним, если был неправ. Они терпели его, и, возможно, даже любили его способы решать проблемы. Кацуки постоянно ворчал, но в глубине души всё же признавал, что ему приятно такое окружение, окружение равных ему, таких же трудолюбивых и полных решимости. Шутки Каминари и Киришимы, в основном, были глупыми и странными, но их смех был заразителен, а их совместная жизнерадостность могла скрасить и раззадорить даже угрюмое настроение Кацуки. Серо, в сравнении с остальной компанией, был самым спокойным, но долговязый парень определенно не был тихим. Каждый раз, когда он открывал рот, у него в арсенале были сообразительные, но довольно глупые и злобные ответочки. И Ашидо. Девушка, у которой было множество навыков, но самым отличительным было, пожалуй, то, что она была самой главной сплетницей во всей академии. То, как она могла со всеми подружиться, и то, как она также могла сунуть нос в абсолютно любое дело, было за пределами понимания Кацуки. Но истории, которых у неё всегда было прозапас, могли быть интересными, и, как у Кацуки, у неё была страсть к хорошей еде, что, естественно, предвещало их шумные дебаты о том, где лучше пообедать на выходных. Кацуки из средней школы нашел бы такую дружбу отвратительной и ненужной, но Кацуки, второкурсник старшей школы, привык к этому и даже не стыдился признать (по крайней мере, самому себе), что ему было комфортно в этой компании, как никогда раньше. Ещё Кацуки чувствовал, как его поддерживали. Потому что, несмотря на непробиваемую стену, что он построил, Кацуки по своей природе был тревожным человеком. И если бы он поддался этой своей части — он бы утонул в количестве информации, что производит его мозг. Неуверенность в себе в сочетании с его чрезмерно амбициозными и уверенными планами покалечит его и помешает ему. Но с такими союзниками на его стороне, сейчас Кацуки чувствовал, что может сделать уверенный шаг вперед. Даже если он потерпит неудачу — эти люди смирятся с этим и помогут ему встать на ноги снова. Также, поговорить с профессионалами определенно помогало. Так же, как и таблетки помогали при физических заболеваниях. Квадратное дыхание*, метод изоляции* — всё это может показаться глупым сначала, но они точно помогали. Всё, что касалось того, чтобы учиться правильным методом — касалось Кацуки. — Итак, мы лежим на кровати в обнимку. Одной рукой я держу её за руку, а другой играюсь с её волосами. Я сделала ужин для нас двоих, который она очень любит. Она даже сделала свои собственные, Господи блять, чертовски милые печенья. Это было наше пятое свидание, и мы смотрели блядскую Кэрол*, — Ашидо энергично рассказывала историю про девушку из Департамента Управления, в которую была влюблена некоторое время. — Она повернулась ко мне, улыбнулась, всё такое и сказала: «Мина-чан, ты такая милая. Любой бы нашел тебя очаровательной девушкой». И я подумала: «Хееейййй???? Я и есть твоя девушка????? Детка, что ты вообще делаешь?????» И я так устала, но я так люблю её и… эх… Ашидо закончила свою историю, комично опустив голову на ладони, пародируя рыдания. Каминари громко смеялся, похлопывая её по плечу, а Серо изо всех сил сдерживался, чтобы сохранить невозмутимое лицо, но в конце концов сказал:  — Гарольд, они просто бесполезные лесбиянки…* — ещё больше раззадорив Каминари. Киришима, сидящий рядом с Кацуки, тяжело вздохнул и сказал:  — Вы все думали, что мы, геи, просто безнадежны, но вы, лесбиянки, честно говоря ещё хуже, — Кацуки назвал их всех идиотами, но всё равно издал тихий смешок. По правде говоря, они и вправду были идиотами. Кацуки, если бы был в подобной ситуации, не готовил бы вместе с другим человеком, не зависал бы вместе с ним, надеясь на то, что это свидание, но не говоря об этом вслух. Если бы кто-нибудь понравился Кацуки — он бы сказал об этом тому человеку прямо в лицо, чтобы поскорей покончить с этим. Никакого флирта, просто признайся, и, если чувства взаимны, переходим к кино и ужину. Это самый логичный способ. Не то, что бы Кацуки знал что-нибудь о свиданиях. На самом деле, у него вообще не было опыта в этой сфере. Часы пробили десять вечера и зазвонили десять раз. Это был знак для Кацуки, что пора идти в свою комнату и готовиться ко сну. Комната наполнилась разочарованными стонами, как только Кацуки встал из-за стола:  — Да ладно, Бакуго. Старый дед. Клянусь, тебе будто семьдесят три… — заскулил Каминари. — Мой режим сна оптимален, тупица. Ложусь рано — просыпаюсь рано. Поэтому я во всём опережаю вас, неудачники, — Кацуки ухмыльнулся своим друзьям, которые всё ещё ныли о том, чтобы он остался. Он проигнорировал их всех и направился к лестнице, чтобы вернуться в свою комнату.

***

Как по часам, Кацуки проснулся чуть позже часа ночи. Он вздохнул и перевернулся в кровати, порыскав рукой в поиске телефона. Он нажал большим пальцем кнопку «Домой», экран телефона сразу загорелся, показывая пропущенные уведомления. Потирая глаза, Кацуки проигнорировал их всех и встал с кровати. Он подключил наушники к телефону и поставил альбом своей любимой группы в случайном порядке, выходя из комнаты. После небольшой остановки в ванной, Кацуки направился на кухню, кивая в такт громким битам в наушниках. Он заметил, что сегодня ему не нужно готовить, так как у него осталось, по крайней мере, ещё две порции ужина. Но он всё равно пошел на кухню для того, чтобы захватить яблоко или что-нибудь другое для перекуса. Песня в наушниках закончилась и перешла на другую, более быструю. Кацуки знал голос исполнителя, как свои пять пальцев, в конце концов, это была его любимая песня, и она заставила Кацуки приподнять уголки рта и слегка улыбнуться. Которая сразу же дрогнула, когда он увидел, что свет на кухне уже был включен, и кое-кто другой уже сидел там. Кое-кто, с кем Кацуки, честно, не хотел бы столкнуться. Но прежде, чем Кацуки успел развернуться и уйти, другой человек уже услышал его шаги, и сейчас Кацуки смотрел в знакомые разномастные глаза. Прикрытые мутно-серый и ледяной синий, обрамленные глубокими синяками. В груди Кацуки что-то сжалось от непонятной эмоции, и ему это совсем не понравилось. — О, Бакуго, — Кацуки скорее читал по губам, так как громкая музыка в наушниках заглушала все внешние звуки. Кацуки цыкнул в отвращении и, не ответив на приветствие, прошел дальше на кухню. Кухня в это время была чем-то вроде убежища для Кацуки. Но теперь, казалось, что каждый раз, когда он заходил в просторную комнату, был вынужден столкнуться с Тодороки Шото, который в последнее время выглядел чрезвычайно жалким и унылым. Проворчав себе что-то под нос, Кацуки схватил одно яблоко из тарелки для фруктов и повернулся, облокотившись о мраморную столешницу. Сейчас, снова столкнувшись с Тодороки лицом к лицу, он увидел, как тот опять произносит его имя. — Не разговаривай со мной, Половинчатый, — выплюнул Кацуки, тихо притопывая ногой под удары барабанов. Похоже, уже привыкший Тодороки проигнорировал слова Кацуки и снова что-то заговорил. — Да что?! — крикнул Кацуки, выдергивая наушник из уха, который тут же повис вдоль его бока. — Таблетки, которые тебе передала Исцеляющая Девочка, — Тодороки поднял руку, чтобы медленно почесать затылок, — они помогают? Всё ещё хмурясь на мальчика, сидящего перед ним за кухонным столом, Кацуки вспомнил, что с тех пор, как он начал пить те таблетки, он перестал чихать. Честно говоря, он чувствовал себя таким свободным от ежегодно-раздражающих аллергий и, наконец, мог спокойно дышать весенним воздухом:  — Я больше не чихаю, так что да, я думаю. Хотя, тебе ж, блять, всё равно, — зарычал Кацуки. Тодороки горизонтально мотнул головой и ответил:  — Приятно это слышать. Похоже, аллергия на пыльцу очень проблематичная штука. Кацуки безмолвно смотрел в лицо Тодороки несколько секунд, удивляясь тому, почему Тодороки был таким сговорчивым при нём. Однако, его безэмоциональное лицо не выдавало ничего, и Кацуки даже не пытался выяснить что. Он не обратил внимание на то, что Тодороки вытащил свой телефон и проверил обновления в нескольких приложениях. Некоторое время они просто сидели в тишине, пока Кацуки не закончил есть своё яблоко, и Тодороки снова позвал его тем же бесцеремонным тоном. — Что ты слушаешь? Тодороки считался человеком, который был равнодушен абсолютно ко всему, кроме тренировки и, возможно, холодной собы. Так что, тот факт, что Тодороки интересовался тем, что слушал Кацуки был настолько удивительным, что сам Кацуки просто несколько секунд смотрел на него, широко разинув рот. Кацуки щелкнул языком и открыл приложение Spotify, сунув телефон Тодороки в лицо, чтобы сам посмотрел. Лакричная Палочка всё равно никогда даже не слышал о любимой группе Кацуки. — О, — Тодороки отреагировал тем, что было, наверное, его номером один в списке наиболее часто используемых слов. Его гетерохромные глаза слегка расширились в осознании. Он ещё раз прошелся взглядом по экрану, прежде, чем посмотреть на Кацуки:  — Это хороший альбом, но я предпочитаю их дебютный. Спокойное заявление Тодороки просто вынесло Кацуки сильнее, чем всё, что говорил Тодороки до этого. Кацуки опустил руку с телефоном и тупо уставился на Тодороки с широко раскрытыми глазами:  — Ты их знаешь?! — Да, — сказал Тодороки, словно это была самая очевидная вещь на свете. — Уверен, что они точно входят в пятерку моих любимых групп. Какого хрена. Эта группа была любимой группой Кацуки и такие люди, как Тодороки Шото, никогда не должны были о ней узнать. Не говоря уже о том, что бы слушать её. Чопорный и правильный человек, как Тодороки Шото, должен был слушать какую-нибудь классическую музыку, а не американскую хард-рок группу. — Какого хрена, — озвучил свои мысли Кацуки, — нет. Нет, блять. Разве люди вроде тебя не должны слушать что-то вроде энки*? Лицо Тодороки тут же озлобилось, он поморщил нос, словно почувствовал что-то неприятное. Он выглядел довольно… мило. Кацуки захотел ударить себя в челюсть со всей силой, лишь бы отогнать эти мысли. — У меня нет претензий к жанру, но я, блять, ненавижу энку, — Тодороки уже во второй раз за эту ночь удивил Кацуки. Тодороки только что матернулся?! — Старатель любит энку. Иногда играет прямо на весь дом. Ясно, понятно. Кацуки не имел ничего против этого традиционного жанра музыки, но он внезапно почувствовал, что ненавидит его. Кацуки бросил огрызок яблока в ближайшее мусорное ведро и прошел к столу, где сидел Тодороки. Он схватил стул напротив него и развернул, сел и облокотился о спинку. Он вытащил наушники и сделал музыку громче, когда первый гитарный рифф послышался из динамиков телефона:  — Ладно, послушай, Клубничный Пирожок. Мне нравятся все их альбомы, и их дебют был просто блестящим, но второй, без сомнения, самый лучший. Даже если новое прозвище как-то беспокоило Тодороки, он не подавал признаков этого. Вместо этого он тихо хмыкнул и начал постукивать своими тонкими пальцами по столу в такт барабанов. Он был хорошо знаком с песней:  — Я бы не согласился с тобой. Тексты, мелодии и гитарные риффы их дебютного альбома были настолько оригинальными. Каждая песня была особенной и звучала совсем не так, как предыдущая, но у них всё равно получился сплоченный альбом. Они определенно были на своем пике, когда записывали его, — серьезно сказал Тодороки, словно озвучивал тактику боя. — А-а-а, да черт! — застонал Кацуки, но не совсем от раздражения. — Ты ничего не понимаешь, тупица. Ты хотя бы играешь на каком-нибудь музыкальном инструменте?! Если уж мы говорим об уникальности — барабаны во втором альбоме были просто умопомрачительными. Библейски, блять, идеальны. И послушай тексты этого чертового альбома. Они основаны на всяком нытье о том, как много людей проходят через что-то вроде исцеления и другое дерьмо. Это добавляет их музыке больше смысла и глубины. Кроме того, они прорвались через всякий мейнстримный шлак. Тодороки помотал головой и прикрыл рот рукой, Кацуки мог поклясться, что слышал тихий смех:  — Ладно, но ты должен признать, что вокалист выглядел хорошо во время их дебюта. Ох. Ну. Кацуки этого вообще не ожидал. Даже сам Тодороки выглядел, так, словно сам не понял, что только что сказал. Исполнитель был очень маскулинным. Кацуки не мог не задаться вопросом — Тодороки только что ещё раз открылся ему, потому, что он сейчас просто сказал, что был геем. Это ничего не значило для Кацуки. Во всяком случае, он согласился со случайным замечанием Тодороки. Но, естественно, не сказал ничего вслух. Песня внезапно переключилась на более спокойную, всё ещё той же группы. Она началась мрачной мелодией пианино и простыми ударными, потом последовал нежный голос вокалиста. Это не была любимой песней Кацуки, он даже часто пропускал её, и собирался сделать это сейчас, прежде, чем мягкий оклик Тодороки остановил его:  — О, мне нравится эта. Она красивая. Кацуки воздержался от нажатия кнопки и убрал руку. Он решил, что давно не слышал этот трек и может не пропускать его в этот раз. Они сидели напротив друг друга, Тодороки уперся в спинку стула, его плечи расслабились, а руки свободно переплелись на коленях. В это время Кацуки наклонился грудью вперед и прижался к спинке стула, одна его рука игралась со шнуром наушников. Они позволили музыке восполнить тишину между ними, внимательно слушая минорные тексты. Никто из друзей Кацуки не слушал эту горячо любимую группу Кацуки со времен начальной школы, так что, найти кого-то, кто тоже её слушал, было, вроде, приятно. Кацуки считал, что Тодороки всё ещё был чертовски бесячим, но, знать, что он восхищается той же музыкальной группой, что и он сам, заставило его повысить свой уровень одобрения на пунктик. По крайней мере, у этого чудака был хороший музыкальный вкус. Когда комната погрузилась в тишину, сигнализируя о том, что песня подошла к концу, Тодороки опустил голову, положил руки на стол и начал ковырять свои пальцы, нервная привычка, в последнее время, всё чаще проявляющая себя:  — Я рассказал Айзаве-сенсею о своем старике и обо всём, что произошло ранее. Кацуки выдохнул и был ошеломлен от облегчения, распространившегося в груди из-за исповеди одноклассника. Он увидел, как лицо Тодороки потемнело, нахмурившись, его брови сошлись на переносице:  — Он сказал, что поможет. Он хочет, чтобы я зашел к нему после уроков. Да, Тодороки почему-то был более разговорчив в его присутствии. Похоже, каждый раз, когда они встречаются ночью на кухне, внутренние стены и преграды в Тодороки ломались, трескались, позволяя маленьким частям информации проскальзывать сквозь них. И Кацуки не знал, что чувствовать. Он был не тем человеком, к которому люди приходили со своими проблемами, затруднениями, заботами или трудностями. Кацуки предполагал, что это из-за того, что люди считали его грубым и неспособным на эмоциональную поддержку, и он сам, в какой-то степени, считал это правдой. Ему было всё равно. Он не горел желанием лезть в дела людей. Но такой опыт с Тодороки посылал на него волну беспокойства, проходящую через всё его тело, и всё же, он был горд за такой прогресс Тодороки. — Не знаю, что он имел в виду под помощью. Он буквально ничего не может сделать, — продолжил Тодороки. Ладно, похоже, прогресс не такой уж и большой:  — Не недооценивай Айзаву, ты, высокомерный тупица. Он надерет твоему папаше зад за тебя. В той или иной мере. Тодороки медленно поднял голову и посмотрел на Кацуки:  — Нет, не надерет. У него нет никаких оснований, чтобы делать это. Мне самому придется взять на себя эту инициативу в будущем. Кацуки фыркнул, вытянув руки перед собой, сжимая спинку стула:  — Чертов Старатель нуждается в том, чтобы ему надрали зад, независимо от того, кто это сделает. И чем быстрее — тем лучше. Тодороки не был удивлен словам Кацуки. Он нахмурился ещё сильнее, закусил нижнюю губу, словно удержать себя от лишних слов. Кацуки также нахмурился пуще прежнего на явно расстроенного мальчика:  — Спустись уже, блять, на землю и научись просить людей о помощи, мудак. Сначала Кацуки думал о том, что знает, как Тодороки чувствовал себя сейчас. Черт возьми, до прошлого года Кацуки сам был таким. Неловко думать о том, что тебе может понадобиться чья-то помощь, когда полагаешь, что можешь справиться со всем сам. Тодороки, похоже, думал так. Гордый, почти до скрежета в зубах, и амбициозно стремящийся стать главным героем, он, похоже, тоже считал, что именно он должен помогать людям, а не наоборот. Однако, когда Тодороки снова заговорил, он выглядел почти разгневанным, и Кацуки понял, что был в корне не прав. — Я знаю, как это делать. Я всегда просил о помощи, будучи ребенком. Больно, когда тренируешься каждый день; больно, когда тебя избивают каждый день; больно, когда на твое лицо выливают кипяток; больно, когда ты всё время один - это больно. Поэтому, я просил кого-нибудь, хоть кого-нибудь, помочь мне с невыносимой болью. Чтобы положить этому всему конец. Я просил свою сестру, но она лишь плакала в незнании, что она могла поделать. Я просил нянь и слуг, но они лишь качали головами и уходили, прежде, чем отец мог их найти. Я просил своих братьев, но они лишь смотрели на меня с отвращением и тоже уходили, — Тодороки сделал неглубокий вздох и расковырял кусочек кожи, вокруг левого указательного пальца. — Я бы попросил свою маму, но она всё время была в больнице, а мне не разрешалось её навещать. Тодороки оторвал выступающий кусочек кожи, и кровь начала расцветать из раны:  — Я знаю, как просить о помощи, но я научился не делать этого. Потому что никто всё равно не мог ничего сделать. Кацуки посмотрел на ярко-красную кровь, выступающую на бледной коже Тодороки. Он попытался представить, что ему всего пять лет, и у него отняли всё, оставив только страх, одиночество и постоянную, непрекращающуюся боль. Пульсирующее, обгоревшее и обожженное лицо. Воспоминание о любящей матери, что теперь была отстраненной и недосягаемой. Когда ему было пять лет, Кацуки был занят игрой с соседскими детьми. Единственное, о чем он думал, это то, как впечатлить Всемогущего, новые трюки, чтобы показать их другим детям, больше способов запугать Деку и что его мама приготовит на ужин. Когда ему было пять лет, Тодороки Шото уже жил в постоянном страхе и ужасе, отчаянно ища того, кто поможет ему избежать непрекращающегося кошмара, но в итоге только для того, чтобы все от него отвернулись. Неудивительно, что Тодороки потерял всякое доверие к людям. Неудивительно, что Тодороки решил сдерживать при себе всё, что у него осталось, постоянно скрываясь. Неудивительно, что он возненавидел свою левую сторону, и, возможно, всего себя остального тоже. В отчаянии, Кацуки резко начал раздирать свои колючие волосы и громко ударил по столу, указывая пальцем на удивленное лицо Тодороки:  — Ну, теперь кто-то поможет тебе. И, я думаю, теперь тебе просто придется научиться новым вещам, забыть старые и смириться с чем-то. Тодороки спокойно слушал Кацуки и пристально глядел на него, но в его глазах отражалось что-то за пределами настоящего. Это нервировало, и Кацуки ненавидел то, что что-то вроде простого взгляда может заставить его чувствовать себя так неуютно. В конце концов, Тодороки выдохнул и опустил лицо в ладони, словно ребёнок, которого только что поймали за шалостью. — Моя мать скончалась, Бакуго. Голос Тодороки был слабым и таким тихим, немного дрожащим, но в то же время настолько холодным и спокойным, насколько Тодороки Шото только мог его сделать. Кацуки ненавидел это. Он ненавидел хрупкость, что бело-красноволосый мальчик показывал ему; ненавидел то, что парень, которого он считал достойным соперником, на самом деле был так сломлен и опустошен внутри. Больше всего Кацуки ненавидел то, что не знал, что ему делать. — Её больше нет в живых, а у меня никого не осталось. Теперь я совсем один. Схватив телефон и выключив музыку, Кацуки встал и снова ударил по столу руками, на этот раз еще громче. Те незнакомые и болезненные эмоции, появившиеся одновременно, обратились в то, что он знал лучше всего. Гнев. — Заткнись, ты тупой… Ты идиот. У тебя всё ещё есть твоя чертова сестра. И блядский Деку, и Очкарик, и Конский Хвост, и, блять, все в нашем ебланском классе. Ты не один, тупица. Теперь с тобой ещё и Айзава! Я тоже с тобой. Кацуки услышал голос в своей голове, но быстро захлопнул рот прежде, чем скажет что-то, о чем потом будет жалеть. В порыве эмоций Тодороки, наконец, снова поднял голову, его глаза засверкали от удивления и, может быть, хоть на каплю, от трепета. Для Кацуки это было слишком. Почему он так смотрел на него? Он не должен был пялиться на Кацуки, так, словно тот был выше него. Они были на равных, вот, что делало конкуренцию с ним почти приятной. Почему же Тодороки смотрел на него, как будто был слабым, недостойным и неполноценным? Взволнованный и в незнании, что делать, Кацуки отодвинул свой стул и практически выскочил из кухни прямо в свою комнату. Убегая, когда он был в растерянности — он был, в каком-то смысле, похож на Тодороки.

***

На следущий день Кацуки, как обычно, проснулся, пришел в класс, старательно делал заметки, сделал несколько эффектных взрывов во время боевой подготовки, тренировался после школы, поучился и почитал перед обедом, и лег спать в свое обычное время. Он убедил себя, что всё было отлично, как всегда. Но затем, когда он проснулся среди ночи, он не встал с постели и не пошел на кухню, как обычно. Кацуки подключил телефон к небольшой блютуз колонке и поставил на стол, позволив музыке играть вперемешку. Стены комнат общежития были, к счастью, толстыми и достаточно мощными, чтобы Кацуки мог включать свою музыку на достаточной громкости, не беспокоя при этом соседей. Затем, он перевернулся на бок и начал листать стену твиттера. Официальный аккаунт Hero TV сделал пост о том, что в субботу вечером выйдет специальный документальный фильм про Всемогущего, и Кацуки сделал мысленную заметку не пропустить его. Он читал новостную статью о террористическом акте в какой-то европейской стране, когда в верхней части экрана появилось уведомление «LINE». Тодороки Шото: Ты не спишь? Кацуки почувствовал, как его головная боль всё нарастает. Он знал, что всё вообще не было отлично, он просто не хотел напоминать себе об этом. Он не хотел вспоминать полностью опустошенное выражение лица Тодороки, то, насколько беспомощными чувствовали себя эти двое и как они даже не могли подобрать слов для разговора. Кацуки не ответил на сообщение, отставив его непрочитанным и снова переключившись на приложение твиттера. Даже десяти минут не прошло, а в его дверь уже постучали. Кацуки представил, как он проделывает огромную дыру в стене и выпрыгивает из неё, убегая в темную-темную ночь, чтобы исчезнуть навсегда. Вместо этого он просто встал и открыл дверь. Как и ожидалось, Тодороки предстал перед ним. В последнее время это происходит невообразимо часто, подумал Кацуки. Он сталкивался лицом к лицу с холодным Тодороки, а их взаимодействие всегда заканчивалось тем, что Тодороки выглядел так, словно его мир разрушали по кусочкам снова и снова. Это заставляло Кацуки чувствовать себя почти беспомощным. Как будто он не мог сделать для Тодороки ничего хорошего. Как будто он вообще не мог помочь. Но Тодороки всегда возвращался снова, и Кацуки совсем не понимал, что это значит. — Прости, что побеспокоил тебя, Бакуго. Я ждал тебя на кухне, внизу, но ты так и не пришел, — Тодороки протянул Кацуки руку. — Прошлой ночью ты оставил там наушники. Тодороки подождал, пока Кацуки протянет руку в ответ, чтобы отдать его оранжево-черные наушники. Он мог бы вернуть их во время занятий, но не сделал этого. Возможно, чтобы избежать лишних расспросов от одноклассников. Возможно, чтобы сохранить их полуночные встречи в тайне. Кацуки не мог сказать, что не ценил это. Но, однако, не извинился за вчерашний побег. Не чувствовал в этом необходимости. Тодороки, похоже, не собирался возвращаться к себе, он заглянул в полностью темную комнату Кацуки. Кацуки задался вопросом, Тодороки был как он, не мог спать всю ночь и ему требовалось просыпаться хотя бы один раз; или он просто вообще никогда не спал. Странный. Тодороки выглядел так, словно он хотел ещё что-то сказать, и Кацуки, похоже, был одержим призраком, но он просто вернулся в свою комнату, скрестив ноги на кровати, он не пригласил Тодороки войти, но и не прогнал его. Тодороки застыл в дверном проеме, тени падали на его лицо, отброшенные светом из коридора. — Входи, блять, если хочешь, а если не хочешь - убирайся отсюда побыстрее. Здесь холодно, придурок, — рявкнул Кацуки. Тодороки принял решение и сделал шаг вперед, тихо закрыв за собой дверь. Он неуверенно сел у подножия кровати, облокотившись об неё и подтянув колени к груди. Кацуки снова включил музыку на телефоне. — Значит ты еще и хип-хоп слушаешь, — прокомментировал Тодороки музыку, звучащую из колонки. Взгляд Кацуки замер на обладателе монотонного голоса. Под этим углом он мог видеть только правую сторону лица Тодороки, белую сторону, ледяную сторону. Кацуки уже привык видеть Тодороки без его длинной челки, закрывающей лицо, только короткие, колючие кудри. Его голова была красивой формы, до самого затылка, где был стык его длинной, элегантной шеи и широких плеч. Укороченные белые пряди напоминали Кацуки свежевыпавший снег. Всё ещё мягкие щеки Тодороки создавали странный контраст с его точеной челюстью и угловатым носом. Его шея была длинной, но не выглядела хрупкой, несмотря на бледный цвет кожи и сине-зеленые выступающие венки. Его кожа выглядела невероятно нежной и бледной, словно он никогда не выходил на улицу, хотя проводил столько же времени на открытом воздухе, сколько и остальные во время физических тренировок. Уголки его глаз были чуть приподняты, делая его взгляд схожим с кошачьим. Бесцветность и серость его зрачка и белоснежные волосы делали его правую сторону более холодной и мрачной, чем левую. Кацуки бы откровенно лгал, если бы сказал, что не находил Тодороки привлекательным. Высокий мальчик всем казался привлекательным, каким он, естественно, и был. Его массивный шрам совсем не отнимал его красоты. Во всяком случае, он наоборот придавал ему некое очарование. Холодный и собранный образ, что привлекал большинство людей, Тодороки добавлял ему ещё больше шарма. Кацуки вспомнил, как он впервые увидел Тодороки и как он подумал, что этот парень определенно его типаж. Ровно до тех пор, пока Тодороки не начал говорить, и Кацуки понял, каким он был на самом деле. Вернувшись из своих размышлений, Кацуки откашлялся и ответил на предыдущее замечание Тодороки:  — В основном, я слушаю это. Вчерашняя группа — единственная рок-группа, которую я слушаю. — О, — ответил Тодороки, звуча как обычно - равнодушно. Он всегда так делал, задавал вопросы или упоминал что-то, так, как будто ему было интересно, но затем следовало короткое «О», словно ему было вообще похуй. Вот кретин. Однако, что-то зацепило Кацуки и он продолжил:  — Что ты вообще слушаешь? Тодороки оглянулся на Кацуки и, вытянув свои длинные ноги, достал телефон из кармана. Он открыл что-то на телефоне, передав его Кацуки. Кацуки прокрутил список исполнителей в музыкальной библиотеке Тодороки и чуть не рассмеялся, узнав большинство из них. Почти все песни были в стиле альтернативного рока, панка и музыкального эмо-спектра. Многие из групп были популярны в конце 1990-и и 2000-х. Это настолько отличалось от ожиданий Кацуки, что он не мог не рассмеяться вслух. — Черт возьми, — сказал Кацуки, всё ещё посмеиваясь и кинув телефон обратно Тодороки. — Эмо ещё существуют? Как удручающе. Тодороки в шутку надулся, и его выражение лица ещё больше рассмешило Кацуки:  — Эй, это хорошая музыка. — Не, это дерьмо собачье. Подобный этап был у всех, но он закончился. — Значит, ты признаешь, что тебе тоже нравились эти группы? — Да, конечно, но я вырос из этого. Как и все остальные. Все мы становимся взрослыми, со взрослыми вкусами в музыке. Тодороки взглянул на Кацуки краешком глаза:  — Мы ещё не взрослые, Бакуго. Кацуки махнул рукой в направлении Тодороки и сказал:  — Какая разница, — он прокрутил свой плейлист вниз, найдя песню, которую искал. Затем он, наконец, включил её, он положил телефон рядом с собой и прислонился к деревянному изголовью кровати. Они оба молчали и слушали мягкое слияние джаза и хип-хопа, выходящее из маленькой, черной колонки, окутывающего комнату спокойной, расслабленной атмосферой. Мальчик, сидящий на другом конце кровати был таким тихим, что Кацуки мог закрыть глаза, сосредоточившись на музыке, и напрочь забыть, что он не один в комнате. Несмотря на то, что в его комнате находился другой человек, что Кацуки очень редко допускал, он чувствовал себя необычайно расслаблено. Кацуки был из тех людей, чья кровь беспрерывно бурлила в венах от постоянного раздражения. Почти всегда неспокойный, каким-то образом он убедил себя, что если не будет в постоянном движении, если не будет продуктивным — не сможет оправдать свои же собственные ожидания и не сможет стать лучшим из лучших. По своей сути, очень тревожный, он признавал эти черты как свои слабости, но только смог превратить их в бесконтрольный гнев, ругань и дерзкое поведение. Но Кацуки удивился тому, что в последнее время разделял минуты полного спокойствия и комфорта именно с Тодороки Шото. Он не знал, когда это началось и откуда это взялось, но он признавал, что, на самом деле, это было не так уж и плохо. — Ты опять ходил к Айзаве-сенсею, не так ли? Что случилось? — Удивительно, но Кацуки спросил первый. Тодороки поднял коленки к груди, обхватив их руками и положив на них голову:  — Он хочет подать заявление. Кацуки раскрыл рот от удивления, но снова собрался с мыслями:  — Типа… в полицию? — В службу Защиты Детей или что-то в этом роде. А потом, возможно, и в полицию тоже. Глаза Кацуки загорели от этой новости:  — Ну, тогда это отличные новости. Только, бля, не забудь потом поблагодарить Айзаву. — Но, — Тодороки вздохнул и покачал головой, — сейчас он герой номер один. Сомневаюсь, что общественность поверит словам какого-то шестнадцатилетнего подростка безо всяких веских доказательств. И даже если, даже если это случится, что тогда произойдет? Что случится с людьми, когда они снова потеряют свой Символ Мира? Я просто не могу, — Тодороки сделал рваный вздох, прежде, чем продолжить. — Я не могу быть таким эгоистичным и думать только о себе. Он мой отец, он... Кацуки, словно на автопилоте, резко встал с кровати и грохнулся на пол рядом с Тодороки. Это так удивило другого мальчика, что он остановился на середине предложения, и Кацуки не предоставил ему шанса закончить. — Он не твой чертов отец, — сказал Кацуки как ни в чем не бывало. — Он никогда не делал для тебя ничего хорошего, он не заслуживает того, чтобы его называли отцом. Никакой отец не должен себя так вести, а он просто кусок дерьма и конченная мразь. Теперь плечи Тодороки жутко дрожали, а он сам уставился на свои ноги, опустив голову. За такой короткий промежуток времени, Тодороки, из состояния ложного спокойствия, в котором он находился всего несколько минут назад, перешел в состояние близкое к нервному срыву. Такое зрелище заставило Кацуки почувствовать непонятную боль, расползающуюся груди, которую он чувствовал всё чаще, пока находился с Тодороки. — Я не хочу проходить через всё это, — голос Тодороки дрожал, он правда был на грани нервного срыва. — Я не могу. — Пришло время уже освободиться от него, — сказал Кацуки сурово. — Теперь у тебя есть люди, которые тебя поддержат. Кацуки сжал кулаки настолько сильно, что его руки дрожали. Его зрение размылось из-за слез, грозившимися вот-вот вырваться из глаз. Он был так расстроен, он чувствовал, что весь его гнев и разочарование, скопившиеся внутри, сейчас разорвут его изнутри. Он чувствовал себя так, когда сражался с Деку на полигоне Бета. Но тогда он мог взрывать вещи и атаковать, атаковать, атаковать. Но сейчас он стоял в гостиной своего дома и не мог снять напряжение, грозившее разорвать его пополам. Слезы вырвались из его глаз, потекли по щекам, когда он увидел фигуру матери, вскочившей с дивана. Когда она подошла, Кацуки не мог заставить себя сдвинуться с места. Когда она обняла его, Кацуки не смог оттолкнуть её. — Мне жаль, Кацуки. Мне так жаль, — Кацуки почувствовал, как она подняла руки выше, как она мягко облокотила его голову о свое плечо. Кацуки, наконец, мог позволить себе расслабиться в её объятиях. Это было словно далекое воспоминание, когда он был намного, намного младше. Ему нравилось, когда мама обнимала его, когда он был слишком переполнен эмоциями. Как её руки обвивали его плечи, как она поглаживала его непослушные волосы. Он любил объятия матери, но знал, что они никогда не смогут превзойти то ужасное чувство, когда она его била. — Спасибо, что рассказал мне о своих чувствах. Это была моя вина, дорогой, теперь я это понимаю, — он услышал её всхлип у своего уха. Он попытался вспомнить, когда он начал обгонять её в росте, осознавая, что теперь он был выше неё. — Мне так жаль. Я постараюсь быть лучшей матерью. Почувствовав её нежный поцелую в щеку, Кацуки подумал, что пока этого было достаточно. Он был доволен этим, он услышал слова, которые хотел услышать. Он глубоко вздохнул и выдохнул, наконец, обняв фигуру матери, растаяв в её объятиях. Кацуки тяжело вздохнул и решил не думать о последствиях его следующих действий, поддавшись непонятному импульсу. Он обвел рукой сгорбленные плечи Тодороки, в попытке подтянуть его ближе к себе. Однако, легкое, но внезапное прикосновение, было воспринято Тодороки, как нападение. Мальчик вздрогнул и отпрянул от Кацуки, широко раскрыв глаза в панике, не понимая, что тот собирался сделать. Когда в последний раз Тодороки обнимали? Он же не мог вернуться на десять лет назад, до того, как его личный ад начался, когда ему было всего пять, не так ли? Почему он отреагировал на Кацуки так, словно он был злодеем, собравшимся убить его? Всегда ли Тодороки воспринимал направленное к нему прикосновение как нападение или удар? Его плечи напряглись, и, казалось, каждая клеточка его тела перешла в состояние «бей или беги». Тодороки сжал кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели, его руки дрожали. Как кто-то вообще может жить под таким давлением каждый день? — Прости, — Кацуки извинился, удивив даже самого себя. Но просто пытался утешить другого мальчика единственным способом, которому его научили. Кацуки подождал несколько секунд в тишине, убедившись, что дыхание Тодороки немного выровнялось. Медленно, на этот раз убедившись, что Тодороки видит каждое его движение, Кацуки протянул руку и, как можно мягче, положил её на руку Тодороки. Тодороки немного дернулся, но не отстранился. Всё ещё двигаясь медленно, словно он обращался с раненым зверем, Кацуки обвел пальцами руку Тодороки и слегка сжал. Несмотря на стройную и бледную внешность, ладони Тодороки и подушечки пальцев были грубыми и мозолистыми, почти как у Кацуки. Он подождал пару минут, прежде, чем сделать то же самое с другой рукой. Они сидели лицом друг к другу, глядя на их переплетенные руки. Вдруг, Кацуки почувствовал, как Тодороки пошевелил пальцами, сжав руки Кацуки в ответ. И, наконец, слезы хлынули из разномастных глаз.

***

По прошествии пяти минут, после того, как Кацуки отправил ему сообщение о том, что он уже ждет у двери, Тодороки, наконец, вышел из-за угла, выдавая то, что он на самом деле бежал от комнаты. — Тормоз, — усмехнулся Кацуки. Тодороки бросил короткое «извини», хотя, он не совсем думал извиняться. Тодороки бросил свои потертые синие конверсы на пол прихожей и присел, чтобы обуться. Он был одет в черную футболку с v-образным вырезом, соответственно черную джинсовку, которая была чуть светлее из-за того, что уже немного выцвела, узкие джинсы, тоже черные как смоль. Только его синие кроссовки выделялись. Люди говорили, что у Тодороки отличный стиль, но Кацуки подозревал, что он просто не знал, что надеть. Вот почему он носил только базовые предметы одежды, все в черных или белых тонах. Вчера Кацуки совершенно импульсивно пригласил Тодороки к себе домой. На самом деле, Кацуки и правда собирался придти домой, чтобы забрать вещи, которые забыл взять с собой в начале недели. Ещё его отец каким-то образом выцепил два билета на большой специальный матч их национальной сборной по бейсболу в субботу днем. Кацуки очень ждал этого. Когда вчера ночью Кацуки увидел его одноклассника, плачущего у него на полу, он понятия не имел, как его успокоить. Кацуки не знал, как ещё заверить того, что он больше не одинок. Он всё ещё не понимал, почему так заботился о Тодороки, но поддался факту, что он просто делал это. И, сидя там, наблюдая, как Тодороки буквально проходит через миллион эмоциональных потрясений и переживаний в один момент, как подрагивали его плечи в попытке успокоиться и не впасть в панику, Кацуки слышал только голос в своей голове. Кацуки хотел помочь. Это же работа героя, помогать тем, кто нуждался в этом, не так ли? И Кацуки собирался стать героем. Лучшим из лучших. Когда Кацуки задал неожиданный, но всё-таки простой вопрос, Тодороки в удивлении уставился на него своими гетерохромными глазами. Они покраснели и всё ещё блестели от слез, некоторые даже были на его ресницах. Темные синяки под глазами отталкивали, а его лицо, в основном, было полностью заплаканно. Но через его глаза легко читалась надежда. Когда он изогнул брови и в непонимании раскрыл рот, то больше напоминал пятилетнего ребёнка, чем авторитетного второкурсника ЮуЭй. То, как Тодороки уставился на него, расплылось теплым чувством в груди Кацуки. Слишком много эмоций открывалось Кацуки, пока он общался с Тодороки. Естественно, наряду с беспокойством и смятением, Тодороки принес с собой опьяняющую радость и острые ощущения. И Кацуки совсем не возражал против этого. Поправив свою сумку, Тодороки выпрямился и выжидающе посмотрел на Кацуки. Какая-то часть Кацуки по прежнему посылала ему в мозг постоянные предупреждения и пронзительный шум, задаваясь вопросом, почему позвал к своей изначальной зоне комфорта, к своему родному дому парня, которого он считал своим сильнейшим соперником и которого ненавидел до глубины души. Он не знал, почему. У него вообще не было причин делать этого. Он просто чувствовал, что делал всё как надо. — Бакуго? — нерешительный оклик Тодороки вернул его из размышлений. — Я думаю. Я думаю, что это не самая лучшая идея. Я не должен ле… — Тодороки снова демонстрировал свою чрезмерную скованность. Но его голос всё же был ясным и холодным, каким-то образом он сохранил свой привычный тон. Кацуки взял свою сумку и прописал Тодороки небольшой щелбан прямо в лоб прежде, чем выйти через большую деревянную дверь. — Пойдем, Тодороки.