Control

Luke

Ее комната была прямо напротив моей. Это было и благословением, и проклятием. Дверь редко закрывалась наглухо, всегда оставалась щель, полоса теплого желтого света, вытекающая в темный коридор. И звуки. Тихая музыка, сквозь которую пробивался шепот по телефону, шуршание простыней, когда она ворочалась во сне. Именно ночью это было хуже всего. Днем я мог хоть как-то себя контролировать. Ночью же барьеры рушились. Вот и сейчас. Полвторого. Я лежал плашмя на своей кровати и слушал, как она ходит по комнате. Легкие, почти неслышные шаги. Потом тишина. Она, наверное, стоит у окна. Смотрит на луну, которая сегодня такая яркая, что заливает весь наш дом мертвенным серебряным светом. Я представил ее у окна. В только что надетой на ночь футболке, той самой, серой, мягкой, которая немного великовата и сползает с одного плеча. Ее волосы распущены, и она, наверное, заплетает их в свободную косу, чтобы не мешались, или просто откидывает голову назад, и тогда свет ложится на шею, на ту нежную впадинку у ключицы, которую я видел однажды и с тех пор не могу забыть. Мое сердце начало биться чаще, глухо и гулко, как барабан в пустой комнате. Руки сами сжались в кулаки. Перестань. Выбрось это из головы. Она твоя невеста. Точнее, не твоя. Никогда не будет твоей. Но ноги уже сами несли меня с кровати. Я не зажег свет, движимый каким-то животным, постыдным инстинктом скрытности. Я приоткрыл свою дверь, стараясь, чтобы петли не скрипнули, и высунулся в коридор. Свет из ее комнаты все так же струился на потертый ковер. Я замер, прислушиваясь. Тишина. И тогда я сделал это. Сделал то, что делал уже десятки раз, но от чего с каждой ночью ненавидел себя все сильнее. Я прижался спиной к холодной стене в самом темном углу коридора, откуда был виден кусочек ее комнаты через полуоткрытую дверь. Мой собственный вздох застрял в горле. Она была не у окна. Она сидела на краю кровати, спиной ко мне, и наносила крем на руки. Медленные, плавные движения. Лунный свет ласкал ее плечи, очерчивал контур ее спины под тонкой тканью. Она подняла руку, чтобы откинуть волосы, и ткань футболки натянулась, на мгновение обрисовав линию талии, изгиб позвоночника. Во рту пересохло. Кровь ударила в виски, горячая и тяжелая. Я чувствовал каждый удар своего сердца где-то глубоко в горле, в пальцах. Это было мучительно. Унизительно. Но я не мог оторваться. Я впивался глазами в этот живой, дышащий портрет, крал его по кусочкам, по секундам, собирая в сокровищницу своего безумия. Она закончила и потянулась, закинув руки за голову, и весь ее силуэт выгнулся в изящной, кошачьей дуге. Я зажмурился, упираясь затылком в шершавые обои. Хватит. Уйди. Сейчас. Я оттолкнулся от стены, чтобы вернуться в свою комнату, в свою клетку, но тут она встала и направилась к двери. Я замер, вжавшись в тень, превратившись в слух, в одно сплошное ожидание. Рука ее протянулась к ручке… И толкнула дверь, чтобы закрыть ее. Дерево с тихим щелчком вошло в косяк. Полоса света исчезла. Коридор поглотила абсолютная, беспросветная тьма. Я остался стоять с бешено колотящимся сердцем и стыдом, который разъедал изнутри. Я снова поддался этому. Спускаясь вниз, на кухню за водой, я уже знал, что не усну. Я знал, что буду ворочаться, представляя ее за той самой дверью. Всего в нескольких шагах. И бесконечно далеко.

***

И так, относительно недавно я понял, что мне нравится девушка моего брата Холдена. Не просто нравится — она сводит меня с ума. Каждый ее взгляд, каждое случайное прикосновение, каждый смех, который раздается в нашем общем доме, отзывается во мне диким, неконтролируемым электрическим разрядом. Я пытаюсь бороться с этим. Я должен бороться. Но это бесполезно. Она сейчас здесь, в гостиной. Сидит, поджав ноги, в том самом большом кресле, где обычно читает Холден. Ее волосы падают на страницы книги, которую она держит в руках, и лунный свет, пробивающийся сквозь окно, отливает в них серебром. Она не знает, что я наблюдаю за ней из темноты коридора. Я делаю это часто. Я стал ее шпионом, вором, крадущим моменты, которые никогда не должны были принадлежать мне. Она облизывает палец, чтобы перевернуть страницу. Простой, бытовой жест. Но мое тело реагирует на него с животной силой, заставляя кровь закипеть и сжать кулаки. Я ненавижу себя за это. Ненавижу эту слабость. Она принадлежит ему. Она смотрит на него так, будто он создал луну и звезды только для нее. А я… я всего лишь тень в дверном проеме. Младший брат. Вечный запасной вариант. Отхожу в темноту, прислоняюсь лбом к холодной стене и пытаюсь отдышаться. Нужно уйти. Просто развернуться, уйти в свою комнату и закрыть дверь. Выкинуть ее из головы. Но я не могу. Словно какая-то сила тянет меня обратно. Я снова смотрю на нее. Она отложила книгу и потянулась, изгибаясь в кресле, как кошка. Тонкая ткань ее футболки натянулась, обрисовывая изгиб груди. У меня перехватывает дыхание. Внезапно она поворачивает голову и смотрит прямо в мою сторону. Прямо в темноту, где я стою. Мое сердце останавливается. Она не может меня видеть. Это невозможно.       — Люк? — ее голос тихий, но в тишине дома он звучит как выстрел. Черт. Черт, черт, черт. Я замираю, надеясь, что ей показалось. Что она просто…       — Я знаю, что ты там. В ее голосе нет удивления или раздражения. Есть… усталость? Или что-то еще, чего я не могу расшифровать. Медленно, словно приговоренный к казни, я делаю шаг из тени в полосу лунного света, падающего из гостиной.       — Я… я не хотел тебя беспокоить, — мои слова звучат хрипло, фальшиво. — Проходил мимо. Она смотрит на меня, и ее взгляд кажется таким взрослым, таким понимающим, что мне хочется провалиться сквозь землю. Она не улыбается.       — Ты часто "проходишь мимо", — замечает она мягко, — и всегда останавливаешься именно здесь. Я не знаю, что сказать. Я просто стою, чувствуя, как горит лицо, и ненавижу себя за эту слабость, за эту очевидность моего позора. Она медленно поднимается с кресла и подходит ко мне. Останавливается так близко, что я чувствую запах ее шампуня — что-то фруктовое, сладкое. Ее дыхание касается моей кожи.       — Люк, — она говорит мое имя тихо, почти шепотом, и от этого по спине бегут мурашки. — Мы не можем продолжать это. Мир рушится. Она все знает. И сейчас она скажет мне отстать. Скажет, что я мерзкий. Что я предаю собственного брата.       — Я знаю, — выдыхаю я, готовый уже развернуться и бежать, куда глаза глядят.       — Нет, ты не знаешь, — она качает головой, и в ее глазах появляется что-то темное, опасное. Что-то, что заставляет мое сердце снова забиться, но уже по другой причине. — Ты не знаешь, как трудно это остановить. Она поднимает руку и касается кончиками пальцев моей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Ее прикосновение обжигает сквозь тонкую ткань моей футболки. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Ее слова не укладываются в голове.       — Что?.. — это все, что я могу выдавить из себя.       — Я вижу, как ты смотришь на меня, — ее пальцы медленно ползут вверх, к моему плечу. Ее голос низкий, густой, как мед. — Я чувствую это. И ты должен перестать. Потому что если ты не остановишься… я тоже не смогу. Ее взгляд падает на мои губы. И в ее глазах я вижу не отвращение. Не гнев. Я вижу ту же войну, что бушует и во мне. Желание и вину. Огонь и страх. И это разрушает все мои остатки самообладания. Я не помню, кто сделал первый шаг. Кажется, это был я. В следующее мгновение мои руки уже впились в ее талию, прижимая ее к себе так сильно, что она издает тихий, задыхающийся вздох прямо мне в губы. И потом наши рты встречаются. Это не нежный, исследовательский поцелуй. Это столкновение. Это землетрясение. Это месяцы подавленного желания, вырвавшиеся на свободу. Ее губы такие же мягкие, как я и представлял, но реакция ее гораздо яростнее. Она отвечает мне с той же жадностью, ее руки запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе. Мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша. Лоб в лоб. Ее глаза широко раскрыты, в них читается тот же ужас и то же ослепляющее желание, что и во мне.       — Мы сходим с ума, — шепчет она, и ее голос дрожит. — Холден… Имя моего брата зависло между нами. Но ее тело все еще прижато к моему, ее дыхание все еще смешивается с моим.       — Забудь о нем, — рычу я, прежде чем успеваю подумать. — Хотя бы на пять минут. Забудь обо всем. Только ты и я. Прямо сейчас. Я снова целую ее, и на этот раз в моем поцелуе вся моя боль, вся моя злость, вся моя отчаянная, запретная надежда. И она тает в моих объятиях, отвечая мне с такой же всепоглощающей страстью, стирая все границы, все правила, все мысли о последствиях. Мы падаем на диван, сбивая на пол книгу, которую она читала. Ее ноги обвиваются вокруг моих бедер, и мир сужается до темноты комнаты, до запаха ее кожи, до звуков наших прерывистых дыханий и стука моего сердца, выбивающего один-единственный ритм: она-она-она. И я знаю, что это неправильно. Что завтра нам придется столкнуться с последствиями. Что это предательство, от которого, возможно, не будет прощения. Но прямо сейчас, когда ее пальцы впиваются в мою спину, а ее шепот зовет мое имя, а не его, мне нет до этого никакого дела. Ее стоны, ее пальцы, впивающиеся в мои плечи — все это создавало вселенную, в которой не было ничего, кроме нас. Ни прошлого, ни будущего, ни Холдена. Была только влажная теплота ее рта, хрупкость ее ключицы под моими губами, оголенное плечо, выскользнувшее из лямки майки. Я жаждал всего, сразу, боялся, что этот миг рассыплется, как дым, если я замедлюсь хоть на секунду.       — Уилла… — ее имя на моих устах звучало как самое сладкое, самое запретное проклятие. Я прижал ее к себе, чувствуя, как каждый изгиб ее тела отпечатывается в моей памяти навсегда. Диван скрипел под нашим весом, и этот бытовой звук казался невероятно непристойным. Я снова нашел ее губы, глубже, отчаяннее, пытаясь заглушить голос в голове, который начинал пробиваться сквозь туман желания. Холден. Твой брат. Он доверяет тебе. Я заставил его замолчать, скользнув рукой под ее майку, коснувшись гладкой, горячей кожи на ее талии. Она вздрогнула и прижалась ко мне еще сильнее, ее бедра непроизвольно двинулись навстречу моим. Адреналин и похоть ударили в голову, как крепкий удар. Она хотела этого. Хотела меня. И это было единственное, что имело значение.       — Боже, Люк… — Уилла задыхалась, ее дыхание стало прерывистым, когда мои пальцы нашли застежку ее джинсов. Кнопка «молния» сдалась с тихим, резким звуком, и мир сузился до узкой полоски обнажившейся кожи. Я чувствовал, как дрожит ее живот под моими пальцами, как сбивается ее дыхание, превращаясь в короткие, горячие вздохи мне в шею. Каждый звук, каждое движение были и пыткой, и блаженством. Я целовал ее шею, висок, мочку уха, жадно вдыхая ее, пытаясь запомнить, впечатать в себя это мгновение, пока оно не закончилось.       — Только не останавливайся, — прошептала она, и в ее голосе была мольба, которая свела все мои мысли на нет. Я уже не думал. Я чувствовал. Руки сами помнили, чего хотеть, губы сами находили ее губы, чтобы заглушить наш общий стон, когда я наконец вошел в нее. Это была не просто близость. Это было падение. Стремительное, головокружительное, всепоглощающее. Мы двигались в унисон, отчаянно, будто пытаясь убежать от самих себя, от этого дома, от правды. Ее ноги плотнее обвили мою спину, ее пятки впились в меня, притягивая ближе, глубже. Каждый толчок был и болью, и исцелением. Каждый вздох — и предательством, и единственно возможной правдой. Я смотрел в ее глаза, расширенные темнотой и желанием, и видел в них собственное отражение — потерянное, одержимое, безумное. Ее пальцы сжали мои плечи, когда волна нарастала внутри нее. Она закусила губу, пытаясь заглушить крик, но тихий, сдавленный стон все равно вырвался наружу. И этого было достаточно, чтобы я сорвался с обрыва вслед за ней. Мир взорвался белым светом, искрами за спиной, оглушительным гулом в ушах. Я рухнул на нее, зарылся лицом в ее шею, пытаясь перевести дух, чувствуя, как бешено колотится ее сердце в унисон с моим. Тишина. Та самая, что наступает после бури. Сознание начало медленно, нехотя возвращаться, принося с собой обломки реальности. Запах ее шампуня, смешавшийся с нашим потом. Холодок испарины на спине. Скрипучий диван. И пронзительное, ледяное чувство вины, которое подползло к самой глотке. Я не двигался, боясь пошевелиться, боясь смотреть на нее. Что теперь? Что мы натворили? Она первой нарушила тишину. Ее пальцы, еще минуту назад впивавшиеся в меня с такой силой, что, наверное, остались синяки, теперь нежно, почти неуверенно коснулись моих волос.       — Люк… — ее голос был хриплым, чужим. Я поднял голову и встретился с ее взглядом. Страсть угасла, а на ее месте была пустота и растерянность. И страх. Такой же, как у меня внутри. Она отвела глаза, уставившись куда-то за мою спину, в темноту комнаты. Ее губы дрогнули.       — О Боже… Холден… — она прошептала. И это имя, прозвучавшее сейчас, после всего, что было, упало между нами не просто преградой, а целой пропастью. Стеною изо лжи и предательства. Я откатился от нее, сел на край дивана, спиной к ней. Ощущение ее тепла на коже вдруг стало казаться ожогом. Я схватил с пола свою футболку и натянул ее, пытаясь спрятаться под тканью, вернуться в свои границы, которых только что не существовало. Со спины послышалось шуршание ткани. Она молча одевалась. Звук молнии на ее джинсах прозвучал как приговор.       — Что мы сделали? — ее голос был безжизненным. Я сжал голову руками. В висках стучало.       — Я не знаю, — выдавил я, и слова показались такими жалкими, такими ничтожными перед лицом того, что произошло. — Я… я не думал…       — Это не должно было случиться, — перебила она, и в ее тоне послышалась знакомая твердость, но сейчас она была направлена не на меня, а против нас обоих. — Это ошибка. Я обернулся. Она уже стояла, поправляя смятую майку. Она смотрела не на меня, а на диван, на сбитые подушки, на книгу, валявшуюся на полу — на вещественные доказательства нашего падения.       — Одна ошибка не меняет всего, — попытался я сказать, но это была ложь, и мы оба это знали. Это меняло абсолютно все. Она покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы, которые она не дала себе уронить.       — Меняет, Люк. Это меняет всё. Навсегда. Она сделала шаг назад, к коридору, к выходу из этой ловушки, которую мы для себя устроили.       — Иди, — сказала она тихо, но так, что спорить было невозможно. — Просто иди. И давай забудем, что это было. Ради него. Ради нас самих. Она не стала ждать моего ответа. Развернулась и быстро вышла из гостиной, ее шаги почти бесшумно затихли на лестнице. Я остался сидеть один в тишине, которая теперь давила на уши. Пахло ею. Пахло нашим грехом. Я снова почувствовал тошнотворный привкус вины во рту. Она была права. Это была ошибка. Самая большая и сладостная ошибка в моей жизни, за которую теперь придется платить всю оставшуюся жизнь. И я уже знал, что забыть у меня не получится. Ни через час, ни через день, ни через год. Каждый ее взгляд, каждое случайное прикосновение отныне будут отзываться в памяти этим крахом. Эта ночь навсегда разделила жизнь на до и после. И в этом после мне предстояло смотреть в глаза своему брату, зная, что я украл у него то, что принадлежало ему по праву. И что часть моей души навсегда останется здесь, на этом диване, в темноте, рядом с ней.