Control

Anne

      — Кажется, я тоже. Эти слова повисли в морозном воздухе, густые и тяжелые, как сливки. Каждая снежинка, падающая нам на плечи, казалось, замирала, чтобы их услышать. Мир сузился до размеров заснеженной тропинки, до пространства между нашими лицами, от которых шел пар. Сердце в груди заколотилось так бешено, что я почувствовала легкое головокружение. Не от ликера — от этого признания. От того, как он это сказал. Не победно, не насмешливо, а тихо, почти с изумлением, как будто и сам только что это осознал.       — Ты… тоже? — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Он не ответил словами. Он просто смотрел на меня. Его карие глаза, обычно такие насмешливые и живые, теперь были серьезными, почти темными. В них читалась та же буря, что бушевала и во мне — нерешительность, надежда, страх. И тогда я увидела не Гилберта Блайта, заносчивого выскочку, своего вечного соперника. Я увидела мальчика, который когда-то защитил меня в лесу. Мужчину, который пришел за мной в метель, потому что беспокоился. Его рука в варежке медленно поднялась и коснулась моей щеки. Грубая шерсть была теплой от его тепла, а кожа под ней горела огнем.       — Твои ресницы в снежинках, — прошептал он, и его дыхание белым облачком коснулось моих губ. Я не отдернулась. Не сделала едкого замечания. Я замерла, позволив этому прикосновению существовать. Это было как удар током — молниеносный, жгучий, пронизывающий все тело до кончиков пальцев. Марилла говорила, что грех допускать такие вольности, но разве может быть грехом то, что чувствуется единственно верным на всей земле?       — Гилберт, — снова прошептала я его имя, и на этот раз оно прозвучало как заклинание, как молитва. Его пальцы скользнули под подбородок, мягко приподнимая мое лицо. Шапка съехала набок, и рыжие пряди выбились наружу, касаясь его руки. Его взгляд упал на мои губы, и мир перевернулся с ног на голову. Расстояние между нами исчезло. Его поцелуй был не таким, как я представляла в своих самых пылких романтических фантазиях. В них всегда было больше пафоса, больше драмы. Сначала лишь легкое, неуверенное прикосновение, холодное от мороза. Потом — увереннее, настойчивее. Его губы были мягкими, обветренными, и на них все еще чувствовался сладковатый привкус яблока, которое он, должно быть, ел недавно. Я ответила. О боже, я ответила! Руки сами потянулись к нему, вцепились в толстую ткань его пальто, притягивая его ближе, словно боясь, что он вот-вот исчезнет, растает, как снег на его ресницах. Мы целовались посреди заснеженной дороги, как два самых настоящих дурашка, и мне было плевать на весь мир. Плевать на сплетни, на условности, на Мариллу, которая, наверное, уже точила нож для моего воспитания. Плевать даже на то, что мои ноги замерзали в тонких ботинках. Он был моим теплом. Его дыхание, его руки, снявшие варежку и запутавшиеся в моих волосах, его тело, прижатое к моему… Это было все, что имело значение. Он первый оторвался, тяжело дыша. Его щеки пылали румянцем, глаза сияли, смотря на меня с таким благоговением, что у меня перехватило дыхание.       — Энн Ширли-Катберт, — произнес он, и мое имя в его устах звучало как величайшее сокровище. — Я, кажется, всегда… Он не договорил. Вместо этого он снова прижал меня к себе, спрятав мое лицо в складках своего шарфа, который пахло лесом, снегом и им — Гилбертом. И я поняла, что он прав. Это не было чем-то новым. Это было всегда. С той самой первой встречи. Эта «ненависть» была просто любовью, которая боялась признаться самой себе. Мы стояли так, молча, слушая, как бьются наши сердца в унисон, пока метель засыпала нас белым покрывалом, словно желая укрыть и сохранить этот хрупкий, совершенный миг от всего остального мира. Мы стояли, застывшие в объятиях, как два снежных изваяния. Его сердцебиение отдавалось в моей груди частым, глухим стуком, смешиваясь с моим. Казалось, весь мир замедлил свой ход, затаив дыхание вместе с нами. Даже ветер стих, и снег теперь падал медленно, почти лениво, кружась в немом танце вокруг нас. Он первый нарушил тишину, но не словами. Его губы снова нашли мои, на этот раз менее робко, более уверенно. Этот поцелуй был другим — не вспышкой, а тлеющим углем, разгорающимся все жарче. В нем была вся накопленная годами язвительность, превратившаяся в страсть, все украденные взгляды, все подавленные слова. Его руки скользнули под мое пальто, обхватив меня за талию, прижимая так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела сквозь слои одежды. Я отвечала с той же стремительной, отчаянной силой. Мои пальцы вцепились в его каштановые волосы, сбивая с них шапку окончательно. Они были удивительно мягкими и пахли зимним ветром и чем-то неуловимо мужским, что заставляло кружиться голову сильнее любого вишневого ликера.       — Энн, — он прошептал мое имя, отрываясь, чтобы перевести дыхание, и его губы были влажными и распухшими от поцелуев. Он прижал лоб к моему, и его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мою кожу. — Боже правый, Энн… Я не знал… я не думал, что… Он не мог закончить, снова захватывая мои губы в поцелуе, более глубоком, более властном. В нем была вся та властность, что злила меня на уроках, но сейчас она сводила с ума от желания. Я откинула голову назад, подставляя шею его губам, и он принялся покрывать ее жадными, горячими поцелуями, спускаясь к воротнику пальто. Холодный воздух смешивался с огнем его прикосновений, и по телу побежали мурашки.       — Гилберт… — вырвалось у меня стонущим, хриплым шепотом, который был мне совершенно незнаком. — Кто-то может увидеть…       — Пусть видят, — его голос прозвучал низко и хрипло прямо у моего уха, от чего все внутри сжалось в тугой, сладкий узел. — Пусть весь остров знает. Мне все равно. Он снова поймал мои губы, и в этом поцелуе уже не было ни капли той нерешительности, что была в самом начале. Это был поцелуй-заявление, поцелуй-притязание. В нем было столько голода, столько накопленного чувства, что у меня подкосились ноги. Я бы упала в сугроб, если бы он не держал меня так крепко. Наконец, мы разъединились, тяжело дыша. Пар от нашего дыхания смешивался в одно облако между нами. Его глаза пылали, в них читалось то же опьянение, то же головокружение, что и во мне. Он медленно, почти с благоговением, провел большим пальцем по моей нижней губе, распухшей от его поцелуев.       — Мы… нам нужно идти, — прошептал он, но его руки не отпускали меня. — Марилла…       — К черту Мариллу, — выдохнула я, и сама удивилась своей дерзости. Но сейчас правила, условности, все это казалось таким мелким и незначительным по сравнению с тем, что происходило между нами. Он рассмеялся, коротко и счастливо, и снова привлек меня к себе, уже не для поцелуя, а просто чтобы держать, уткнувшись лицом в мои волосы.       — Ты пьяна, мисс Ширли, — пробормотал он, и я почувствовала, как он улыбается. — И я пьян. Тобой.       — Это приемлемый вид опьянения, мистер Блайт, — парировала я, и мое сердце распирало от какого-то дикого, безумного счастья. Он наконец отпустил меня, наклонился, чтобы поднять наши шапки, смахнул с них снег и подал мне мою. Его пальцы ненадолго переплелись с моими, и это простое прикосновение снова вызвало сотню искр по всей коже.       — Идем, — сказал он тихо, его голос снова стал серьезным. — Прежде чем мы действительно замерзнем насмерть. Или совершим что-то еще более безрассудное. Он взял меня за руку, уже не отпуская, и мы пошли по заснеженной дороге к Зеленым Крышам. Его пальцы были крепко сцеплены с моими, и это чувство было новым и ошеломляющим. Мы не говорили. Не было нужды в словах. Весь наш многолетний диалог из колкостей и соревнований наконец-то нашел свое разрешение в молчаливом согласии двух пар переплетенных рук. Снег хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался эхом в моем ликующем сердце. Я украдкой смотрела на его профиль, на его серьезное, сосредоточенное лицо, и думала, что, возможно, Руби и все остальные были правы. Гилберт Блайт и вправду был идеальным. Но он был идеальным не потому, что был самым умным или самым красивым. А потому, что его рука в моей руке чувствовалась как единственное место в мире, где я должна была быть. Мы шли, и тишина между нами была уже иной — густой, насыщенной, словно воздух после грозы. Каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в моих висках эхом безумно стучащего сердца. Его рука, сжимающая мою, казалась единственной точкой опоры во всей этой внезапно перевернувшейся вселенной. Я боялась пошевелиться, боялась нарушить это хрупкое, новое равновесие, словно он был сном, который мог рассыпаться от одного неловкого вздоха. Он, казалось, чувствовал то же самое. Его пальцы то слегка ослабляли хватку, будто давая мне шанс отступить, то сжимались снова, крепче, почти до боли, словно опасаясь, что я исчезну. Мы почти дошли до калитки Зеленых Крыш, когда он внезапно остановился, заставив и меня замереть на месте.       — Энн, — его голос прозвучал тихо, но в ночной тишине он показался мне оглушительно громким. Он не смотрел на меня, уставившись куда-то в темноту сада, где призрачно белели заснеженные ветви яблонь. — То, что произошло… Это не… Это не из-за ликера? В его голосе сквозила неуверенность, уязвимость, которую я никогда раньше не слышала. Этот вечно самоуверенный Гилберт Блайт боялся. Боялся, что все это — лишь опьянение и зимнее безумие. Что-то дрогнуло во мне. Я повернулась к нему, заставив его наконец встретиться со мной взглядом. В его карих глазах читалась такая надежда и такой страх, что у меня перехватило дыхание.       — Гилберт, — я высвободила свою руку из его пальцев. Он замер, и в его взгляде мелькнула тень боли. Но я не отступила. Я подняла руку и медленно, давая ему время отстраниться, коснулась его щеки. Его кожа была холодной от мороза, но под ней чувствовался жар. — Я выпила два глотка. Этого недостаточно, чтобы… чтобы увидеть то, чего нет. Он закрыл глаза, будто мои слова причинили ему физическую боль, и прижал свою ладонь к моей руке, прижимая ее к своей щеке.       — Значит, это правда? — он прошептал, не открывая глаз. — Все это… эта война между нами… все эти годы…       — Все это было только для этого, — закончила я за него, и голос мой сорвался. — Чтобы в итоге оказаться здесь. С тобой. Он открыл глаза. И в них уже не было ни страха, ни неуверенности. Только чистое, безудержное облегчение и такая нежность, от которой у меня задрожали колени.       — Твои рыжие волосы… Они сводили меня с ума с первой же секунды. А твой гнев… Боги, Энн, когда ты злишься, ты вся горишь, как закат. Я провоцировал тебя, дразнил, лишь бы увидеть этот огонь, направленный на меня. Лишь бы быть в центре твоего внимания, даже через ненависть. Я слушала, и кусочки пазла сами складывались в моей голове. Его вечные подколки, его вызовы, его взгляды, которые я иногда ловила на себе, но не могла истолковать.       — Я думала, ты меня презираешь, — призналась я, и голос мой прозвучал совсем тихо.       — Я пытался, — горько усмехнулся он. — Это казалось безопаснее, чем… это. Он снова привлек меня к себе, но на этот раз не для страстного поцелуя, а просто обнял, прижав мое лицо к своей груди. Я слышала, как бешено стучит его сердце. Оно стучало в такт моему.       — Что будем делать? — прошептала я в его мокрое от снега пальто.       — Буду приходить к тебе каждое утро. Буду провожать тебя из школы. Буду сидеть с тобой в церкви и не молиться, а смотреть на тебя. Буду целовать тебя при каждой возможности, даже если Марилла будет грозить мне скалкой. — Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. — Если ты, конечно, не против. В его взгляде снова затеплился знакомый огонек озорства, но теперь он был смягчен такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.       — Я… я не против, — выдохнула я, чувствуя, как по лицу разливается глупая, счастливая улыбка. Он ответил мне такой же улыбкой — широкой, открытой, самой прекрасной улыбкой на свете.       — Тогда ладно, — он наклонился и легонько, почти нежно коснулся губами моих. — Спокойной ночи, Энн Ширли-Катберт.       — Спокойной ночи, Гилберт Блайт. Он отпустил меня, и я, шатаясь, как пьяная — а может, я и была пьяна, просто не от ликера — прошла по тропинке к дому. Я обернулась на пороге. Он все еще стоял у калитки, наблюдая за мной, высокий и прямой в падающем снегу. Он помахал мне рукой. Я зашла внутрь, прислонилась к закрытой двери и прижала ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось, словно рвалось наружу. За дверью послышались его удаляющиеся шаги. И я поняла, что это только начало. Начало чего-то нового, страшного, прекрасного и совершенно непредсказуемого. Начало нашей настоящей истории.