Минус один

После вопроса повисает тишина. Биллу кажется, что он смотрит фильм, содержание которого уже знает, и потому ему нестерпимо хочется промотать все к самой развязке. В конце концов, когда он умрет, то уже ничего не будет чувствовать – ни боли, ни этого ужасного, разжижающего мозг страха. Пальцы отпускают его горло, и он вздрагивает от неожиданности. Не то чтобы Билл этому не рад – скорее, он ожидал, что хватка станет жестче, а пальцы (пальцы ли?) сожмутся сильнее, напрочь отрезая приток воздуха. Но это, понимает он, было бы слишком просто. Твари скучно. Оно хочет повеселиться. В следующий миг толчок в спину заставляет его вскрикнуть и упасть лицом вперед. Билл едва успевает подставить ладони, которые тут же обжигает болью от соприкосновения с шершавой, усыпанной всяким мелким хламом поверхностью. Сзади слышится шорох расправляемых кружев и смех, от которого кровь стынет в жилах. На глазах выступают слезы, хоть он и поклялся себе всего минуту назад, что ни за что не будет плакать. Но стоит признать, что есть ситуации, в которых трудно хранить даже такие, несомненно, благородные обещания. Билл не хочет оборачиваться. Сейчас бы, наоборот, зажмуриться, сжаться в комок и попытаться убедить себя, что ничего этого нет, но это глупая тактика, которая никогда не работает. Он должен быть смелым. У него нет другого выхода. Медленно, с почти ощутимым скрипом, Билл поворачивает голову, внутренне содрогаясь от того, что сейчас увидит перед собой брата. Таким, как в прошлый раз. В желтом дождевом плащике, одна сторона которого заляпана кровью. И когда Билл повернется - тогда Джорджи улыбнется ему своей задорной, мальчишеской улыбкой (справа недавно выпал молочный зуб) и, немного шепелявя, спросит: «ты не видел мой кораблик, капитан?». Слезы текут уже ручьями. Вмиг ему становится наплевать на всю эту показную мишуру - смелость, мужество и прочие фантастические качества, присущие разве что героям комиксов и всяких книжек для задротов. Здесь нет места таким вещам – они имеют смысл только на поверхности, в уютных, освещенных настольными лампами комнатах. А здесь, под землей, совсем другие правила. Билл поворачивается, опираясь на содранные ладони, и у него вырывается сдавленный выдох облегчения, когда он не видит перед собой Джорджи. Клоун (или то, что временно приняло его облик) сидит на корточках, устремив на него пронзительный взгляд странных, похожих на кошачьи, глаз. В этом взгляде удивительным образом сочетаются дьявольский ум и безумие. У Билла снова перехватывает дыхание, хотя на этот раз никто не держит его за горло. Пока не держит. - Что, дружок, язык проглотил? – вопрос звучит почти ласково. Только в глазах ярче разгораются блуждающие огоньки голода, а губы расходятся в жестокой ухмылке. Дикий кот, забавляющийся с полудохлой от страха мышью. Билл открывает рот, чтобы сказать «нет». Он хорошо понимает, что молчание ему не помощник. На этот раз, увы, не выйдет привычно отсидеться на задней парте, притворившись невидимкой. - Н-н-н… - проклятый ком встает в горле, обрывая его в самом начале. Ему кажется, что на месте лица у него остались только глаза – большие и круглые, как тарелки из старого сервиза, вот-вот разобьются. Он беспомощно таращится на размалеванное лицо напротив – не мужское и не женское, не совсем человеческое, с порочными ярко-красными губами, как у голых девиц на глянцевых картинках порножурналов, которые Ричи как-то притащил в школу. - Н-н-н? – повторяет это чудовище, наклоняясь ближе. Усмешка становится шире, и Билл видит острые ряды зубов – тех самых зубов, которые пережевывали руку Джорджи, пока тот кричал и звал на помощь (очень может быть, звал именно его на помощь) а сам он сидел дома, в теплой постели, и руки у него еще пахли краской и парафином, а на щеке таял след быстрого, но теплого, очень теплого поцелуя. Воспоминание отрезвляет. В груди поднимается горячая волна – и, хоть ей и не под силу смыть страх, она все же немного размывает его. - Нет, - четко выговаривает Билл, инстинктивно отодвигаясь подальше. Тварь в клоунском костюме тут же улавливает эту почти мгновенно произошедшую с ним перемену. Желтовато-зеленые глаза щурятся, пока оно изучает его, чуть наклонив голову. Потом на губы возвращается безумная, не сулящая ничего хорошего ухмылка. - О-о-о, - протягивает Пеннивайз, широко распахивая рот и сопровождая все это отвратительными ужимками. – Это очень хорошо, малыш Билли. Очень хорошо. Ну, а раз все в порядке, покажи мне его. - Показать… что? - Как что? Твой милый язычок, конечно. - Зачем? – тупо спрашивает совершенно сбитый с толку Билл. - Чтобы я мог, наконец, его вырвать! – отвечает клоун и заливается хохотом, очевидно, находя свою шутку весьма остроумной. Прежде чем Билл успевает среагировать, оно придвигается ближе, обхватывая его лицо грязными, затянутыми в атлас ладонями. В нос ударяет странный запах – смесь сырой земли и чего-то сладковатого, явно подпорченного гнилью. – Ну-ка, мой мальчик, скажи «а-а-а»… Началось. В глазах у него темнеет, и первое, что ему приходит в голову – кричать и дергаться, пока не сорвутся голосовые связки. Билл чувствует собственную паническую дрожь под удерживающими его неестественно длинными пальцами, чувствует свой запах, перемешавшийся с чужим – запах пота, мокрых волос и животного ужаса, пропитавшего каждую клеточку его тела. - П-п-постой, – вместо голоса получается какой-то задушенный писк. Приступ храбрости закончился, и на сцене снова остается только бедный, брошенный всеми Заика-Билл. – Я х-хочу ч-ч-чт… Еще немного, и он грохнется в обморок. Он бы даже предпочел такой исход, только вряд ли это что-то изменит. От страха болезненно сжимается сердце, а слова напоминают крошки печенья, разлетающиеся во все стороны. Нарисованные брови иронично приподнимаются, покрывая непропорционально большой лоб сеточкой морщин. - Хочешь что-то сказать? – снова эта приторная сладость, от которой ломит зубы, и которой не веришь ни на грош. Билл отчаянно кивает, испугавшись, что голос снова его подведет. - Ну, давай, малыш, - ухмыляется Пеннивайз, глядя ему в глаза. – Удиви меня.