Пандемия

      Первое, что почувствовал Фёдор – сильнейшая боль во всем теле. Его словно дробили на части множество молотков. Открыть глаза не получалось. С трудом размыкая веки, он видел перед собой только тьму с проблесками ярких вспышек. Голова болела и кружилась, его тошнило, хотелось перевернуться на бок и выблевать все вниз. Но и этого не получалось – сильная боль сковывала движения. Фёдор даже не сразу понял, что он придавлен чем–то тяжелым. Когда, наконец, в памяти восстановились все прошедшие события, сразу понял, КЕМ он оказался придавлен.       Наконец получилось открыть глаза. Тьма не рассеивалась, но вспышки уже прекратились. Даже приглядевшись, Достоевский не мог разглядеть ничего. Лишь темнота. Темнота и зловонный запах гниения. «О, Господи,– пронеслось в его голове,– только «проклятых» не хватало!» Но к его счастью ни один «проклятый» не появился и появляться не собирался. Судя по всему, кто–то здесь давно умер и сгнил, оставив после себя этот тошнотворный запах. Скорее всего крысы – их здесь навалом. Или человек. Но думать об этом не хотелось совершенно.       Фёдор приподнялся на локтях. Левый бок пронзило болью, словно огнем обожгло. Он схватился рукой за больное место, чувствуя, как меж пальцев течет кровь. Мысленно выругавшись, Фёдор зажал рану ладонью и снова попытался привстать, превозмогая боль. Голова Николая покоилась на груди Достоевского, а тело распластавшегося сверху парня прижал Фёдора к земле. Осторожно, стараясь не повредить, вероятно, сломанные кости друга, Фёдор перевернул его на спину и, расчистив землю от каменных осколков, положил рядом.       Достоевский поднялся на ноги. Голова его мгновенно закружилась, и сдержать рвоту уже не удалось. Согнувшись, он выблевал водянистую жижу на землю. От ее вида его снова начало мутить, но в желудке уже ничего не оказалось, и только мышечные сокращения не давали встать ровно.       Наконец, Фёдору стало лучше, и он обернулся к лежавшему на земле Николаю. Опустившись на колени, он первым делом прощупал пульс. Приложив два пальца к шее, он чувствовал слабые толчки. От груди словно отлегла волна щемящей боли. Сам того не желая, Фёдор понял, что до ужаса боится потерять этого человека. Нет, он не может допустить его смерти.       В памяти всплывали последние события. «Кровоточит нога, дом рассыпается, грозясь засыпать и их, утянуть с собой в могилу. Он кричит, чтобы Николай убирался отсюда, спасался сам. А он… Он просто накрывает его собой, пытаясь хоть так прикрыть, спасти от падающих на них тяжелых обломков».       «Господи, только бы он выжил, только бы смог идти!»       Фёдор удивляется, как он сам уцелел, только бок поцарапал. А Николай! Он же принял на себя весь удар.       Достоевский проверил дыхание. Слабое, но и это уже радовало. Он наклонился ниже. Прощупав кости, убедился, что они целы. И слава Богу. Скорее всего, провалились они не глубоко. И правда. Стоило поднять голову, и ему был виден свет. В огромной дыре наверху были видны звезды и… край месяца?! «Если сейчас ночь, то какая по счету? Сколько мы тут пролежали?» – с ужасом подумал Фёдор.       Рядом послышался стон, и Достоевский мгновенно обернулся к Николаю. Тот приходил в себя. Несвязное мычание порадовало слух брюнета. Жив и так быстро приходит в себя. Он подполз к лежащему на спине парню. Тот открыл глаза. В его голове все явно плыло, судя по тому, что Гоголь перевернулся на бок и тоже очистил желудок.       – Больно,– только и смог выговорить блондин.       – Еще бы. Мы падали метра три, если не больше, – ответил Фёдор; в его голосе слышалась улыбка, пусть столь неуместная здесь, но Достоевский чувствовал облегчение после пережитых событий.       Гоголь повернул к нему голову. Он постоянно жмурился, пытаясь полностью прийти в себя. Внутри все адски жгло, тянуло каждую мышцу. Шевелиться было больно, почти нереально, но Николай постоянно пытался встать.       Фёдор мягко надавил на плечо, заставляя его лечь обратно.       – Нет уж, лежи пока.       – Ты в порядке?– Медленно и невнятно спросил Николай.       – Да.       «Сам едва жив, а спрашивает, в порядке ли я».       – Полежи,– мягко сказал брюнет,– я поищу выход отсюда.       Николай посмотрел наверх. Всего в двух метрах над головой зияла дыра, поблескивая бледными звездами и поднимающимся месяцем. Или опускающимся?       – Сколько мы здесь?       – Понятия не имею.       Фёдор забрался на камень и старался удержать равновесие.       – Я сам очнулся минуть пять назад.       Николай обернулся. В такой темноте можно было рассмотреть что–то только на расстоянии двух метров. Дальше все было скрыто тьмой. На ум пришли строки из Библии, что он учил когда–то давно: «Вначале Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою». Гоголь едва не засмеялся – так нелепо строки подходили к ситуации, в которой они оказались, к этой бездне мрака и боли.       Фёдор уже достал до края ямы. Ощупывая доски, он осматривал потолок подвала, в который они попали. На несколько метров это был обвалившийся пол склада, но что было дальше, не видно. А проверять уж точно не хотелось. Достоевский коснулся кончиками пальцев досок. Выдержит ли она их? Если выдержит, они выберутся по ней, если нет, придется искать другой выход.       «За одно и посмотрим, что дальше в этой проклятой пещере», – промелькнуло в голове. «Более идиотской мысли у меня никогда не было! Черт, я так сойду с ума! Мы оба сойдем, если не выберемся отсюда!»       Он подтянулся на руках. Доски заскрипели, но не раскрошились. Хороший знак. Он попробовал снова, в этот раз подтянувшись выше. Раздавшийся громкий хруст напугал обоих, но Фёдор сдаваться не собирался.       – Осторожнее, упадешь же,– попытался крикнуть Гоголь, но из ушибленных легких вырвался лишь хрип, слова в котором было почти не разобрать. Грудь тут же обожгло болью, но Николай перетерпел: все–таки, Фёдор тоже ранен, но и виду не подает.       Достоевский аккуратно закинул ногу наверх. Доска прочная, выдерживает. Мысленно молясь, чтобы не упасть от сюда и не оказаться под этими грудами дерева и камня, Фёдор полез дальше. Николай с удивлением наблюдал за ним, восхищаясь его выдержкой и силой воли. Фёдор снова подтянулся на руках, вторая нога уже почти не касалась камней внизу, на которые он опирался. Легко оттолкнувшись, он рывком закинул вторую ногу. Получилось! ПОЛУЧИЛОСЬ. Теперь он сидел на прочных досках наверху. Выдержало его, значит, выдержит и Николая.       – Ты сможешь встать?– Крикнул он, перегнувшись через край.       – Да.       Николай тут же попытался это сделать и вскрикнул от резкой боли в спине.       – Так, спокойно. Я сейчас спущусь,– произнес Фёдор и спустил ноги.       Через минуту он оказался рядом.       – Все хорошо, кости не сломаны, – тихо произнес он, глядя на взволнованное лицо.       – Откуда ты знаешь,– удивленно спросил Николай.       – Я… осмотрел тебя. Спина точно цела, но ушибы очень сильные. Давай, я помогу тебе подняться.       Он протянул Николаю руку и помог привстать, держа за локоть. Гоголь смог сесть, появившаяся было боль, медленно успокоилась. Держась за руку Фёдора, Николай поднялся. Достоевский опустил руку, и Николай, покачнувшись от головокружения, все же устоял на ногах.       – Прекрасно,– произнес брюнет,– идем.       Они подошли к груде камней, и Фёдор помог Николаю преодолеть первые два. Боль пронзала суставы, резала мышцы, но Гоголь упорно и безропотно лез наверх. Он уже зацепился за край доски, в пальцы вонзилось несколько заноз. Гоголь попробовал подтянуться, но ничего не вышло – боль снова подала голос. Он стиснул зубы и попробовал еще раз. Больно. Терпимо. «Ничего, ничего, я смогу», – мысленно твердил он.       Наконец удалось поставить одно колено, за ним второе. Николай подтянулся последний раз (Фёдор даже подтолкнул снизу) и оказался наверху. Тусклый месяц таким же тусклым серым светом поливал развалившийся дом. От него остался один лишь каркас да местами наваленные камни. Печальное зрелище.       – Давай руку, – Николай наклонился к Фёдору, – я помогу.       – Ты сам не упади оттуда, – ответил Фёдор, – и отойди.       Гоголь послушно отполз от края, но все же следил за поднимающимся другом, готовый помочь, если будет нужно. Достоевский забрался благополучно, поставил оба колена на доски. Они были наверху, оба, целые и почти невредимые. Фёдор встал на ноги и едва не упал назад, поскользнувшись на мелких камешках, но Гоголь схватил его за руку и, крепко стиснув кисть, дернул на себя.       Они оказались в безопасности. Насколько это, конечно, возможно.       – Пошли домой, – сказал Достоевский, смотря в разноцветные глаза Николая.       – Домой? – С недоверием прошептал тот.       Фёдор закусил губу. Он действительно хотел, чтобы Николай пошел с ним, но, если тот откажется, им придется разойтись навсегда.       – Ты бы мог остаться с нами. Если ты хочешь, конечно.       – Да, хочу! – Воскликнул Николай и сразу же стал тише, – Хочу.       – Прекрасно. Тогда вместе найдем путь до дома.       – Ночью?.. Днем я тут хорошо ориентируюсь, но по темноте идти будет опасно.       – Николай…       – Коля,– шепотом попросил Гоголь.       – У нас нет времени ждать до утра. Надо как можно скорее выбраться отсюда.       Николай посмотрел на своего друга. Его решимость даже пугала. Неужели Фёдор действительно готов идти ночью по неизвестным местам, когда в любую минуту они могли наткнуться на «проклятого», на дикого зверя или, в конце концов, упасть с какого-нибудь обрыва. Но в памяти всплыли безумные поступки Осаму Дазая. Тот вечно лез в самую мясорубку, невзирая на опасность и последствия. Но Осаму хотел умереть, эта мысль прочно засела в его забинтованной голове. Но Фёдор… Достоевский не был похож на того, кто жаждет смерти. Он не боялся ее, но хотел жить, цеплялся за последнюю гнилую ниточку, если она могла спасти ему жизнь.       – Идем.– Фёдор прервал затянувшееся молчание,– Времени на пустые раздумья у нас нет,– он потянул Николая за руку, которую все еще держал в своей.       – Федь, у тебя кровь,– произнес Николай, не вынимая руки.       Фёдор инстинктивно закрыл рукой левый бок.       – Ничего, царапина,– ответил он.       – Ничего себе царапина. Федя, у тебя вся рубашка в крови.       – На это нет времени.       Но Николай не стал и слушать.       – Нет уж,– он убрал холодную руку Достоевского,– садись.       – Коля,– строго начал Фёдор, но Гоголь не дал ему договорить, повторив «садись».       Николай расстегнул пуговицы на рубашке, она была порядочно измазана кровью, и заставил снять ее. Гоголь присел на колени перед Фёдором и осмотрел рану. Достаточно большая и глубокая, она представляла опасность, так же, как и его собственная раненая рука после встречи с волком. И так же, как Фёдор в тот раз, Николай смочил кусок марли, последний, что оставался у них, спиртом.       – Потерпи немного,– произнес Гоголь, стараясь придать голосу уверенности и силы.       Фёдор отвернулся, смотря куда–то в сторону.       – Давай уже.       Николай удобнее перехватил марлю и, положив свободную руку на обнаженную талию, накрыл рану мокрой марлей. Достоевский прикусил губу, стараясь не закричать, но не смог удержать сдавленный стон.       – Всё хорошо, хорошо,– обеспокоенно повторял Николай, незаметно для себя поглаживая рукой талию Фёдора.       Наконец Николай убрал марлю. Жжение почти сразу прекратилось, и Фёдор разжал зубы. Из губы потекла тонкая ниточка крови. В темноте ночи она казалась черной.       Николаю пришлось оторвать от края своей накидки тонкую полоску, и под неодобрительным взглядом Достоевского, он примотал марлю к кровоточащей ране. Чтобы завязать узел сзади, ему пришлось перегнуться через Фёдора, обхватив полуобнаженное тело руками. Получилось неловко – Гоголь животом уперся чуть ниже груди Достоевского, а губы едва уловимо касались черных мягких волос.       – Спасибо,– шепотом произнес Достоевский, когда Николай отстранился.       – Угу.       Взгляд Николая упал на лицо Фёдора. Полоска крови уже достигла подбородка. Гоголь протянул руку, чтобы вытереть кровь. В голове тут же появилась навязчивая идея стереть кровь губами, но Николай откинул ее подальше. Вытерев тыльной стороной кисти острый подбородок, он несколько мгновений просто гладил его большим пальцем. Фёдор удивленно следил за движениями Николая, но его руку не оттолкнул, лишь наблюдал.       – Что ты делаешь?– Неожиданно спросил Достоевский. Его голос был тихим, едва уловимым шепотом.       – Ничего,– так же тихо ответил Николай, но руку не убрал.       Они сидели друг против друга, не отводя взгляда от глаз напротив, не решаясь прервать молчание. Лицо Фёдора было таким же холодным, как и все остальное тело, но Гоголю нравилось. Нравилось прикасаться, пусть это и выглядело сейчас странным и неуместным.       Фёдор чуть наклонился вперед, сокращая расстояние между их лицами. Фиолетовые глаза даже в темноте отблескивали красным. «Где я уже их видел?», – промелькнуло в голове Николая. Еще минута, и он вспомнил бы человека с таким же необычным цветом глаз, но Фёдор этой минуты ему не оставил.       Достоевский наклонился ниже, почти касаясь губами чужого лица, мягко обхватил длинными холодными пальцами руку Николая, позволяя теплой ладони касаться щеки. От появившегося из ниоткуда ветра по обнаженному телу Достоевского пробежали мурашки, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Черные пряди волос мягко покачивались под легкими порывами ветра.       Фёдор медлил еще секунду, раздумывая. Но, отогнав последние сомнения, подался вперед, касаясь губ Николая. Тот опешил. Сердце сорвалось с места, бешено забилось в груди. Чувствовать ледяные, шершавые губы Фёдора было просто прекрасно, но от смущения и неловкости Николай не знал, как поступить ему самому. Пришлось отдать инициативу Фёдору.       Но Достоевский дальше заходить не собирался. Через несколько секунд он отстранился. В полузакрытых глазах мелькали безумные искорки, которые тут же потухли, оставляя все то же пугающее спокойствие – вечный спутник этого демона.       Не сводя взгляда с лица Гоголя, Фёдор поднялся и надел рубашку. Николай коснулся рукой своих губ, поцелуй еще чувствовался, и юноше совсем не хотелось расставаться с этим приятным ощущением. Он поднял удивленный взгляд вверх, но Фёдор не дал ему произнести и слова.       – Забудь об этом и никому никогда не говори, понял.       Это прозвучало как приказ, ни намека на просьбу. Но Николай и не собирался трепаться об этом. Нет, это останется между ними и только между ними.       – Идем,– прозвучал тихий голос, разрывая тишину.       Николай поднялся. Он хотел спросить, почему, какое побуждение толкнуло Фёдора на это, но не стал. Вместо вопросов он просто пошел рядом с Достоевским, разглядывая землю под ногами. Они шли на юг, обходя лес по краю, какое-то время шли молча. На востоке забрезжил рассвет, первые лучи которого бледным светом окрасили краешек неба.       Гоголь глядел на восток. Яркая полоса светлого неба привлекала взор, заставляя забыть даже о том, где находишься. Вот небо становится тускло-оранжевым, а вот, наконец, появляется солнце. Красный огромный диск высветился на небосклоне, поднимался все выше. Такое иногда рисуют на гравюрах, которые Николай видел на рынке. Солнце выглядело непривычно, даже немного пугающе, но так маняще прекрасно, что он с трудом отводил взгляд, следя за дорогой.       Вот и весь диск во всей своей кроваво-огненной красе выкатился на небосклон, словно громадный драконий глаз на ядовито-синей чешуе его головы.       Неожиданно Фёдор дернул Николая на себя, и они оба упали на землю. Гоголь больно стукнулся коленом о камень и, упав на Фёдора, едва не разбил нос о его голову.       - Что ты творишь? - Воскликнул он, едва только сел на задницу, обхватив ушибленное колено руками.       - На дорогу смотри, когда идешь, идиот.- Ответил Достоевский, потирая ушибленную голову.       Он показал рукой на то место, где они только что стояли. Николай перевел взгляд от изящной руки Фёдора туда, куда она показывала. От удивления он замер на несколько секунд. На земле лежал огромный клубок змей. Еще не до конца очнувшись после долгой спячки, они вяло шевелились. Но стоило неосторожному путнику наступить, этот клубок ядовитых гадюк мгновенно бы ожил и накинулся на того, кто посмел потревожить их сон. Одна из змей, медленно отделившись от шевелящегося клубка, шипя, высовывая тонкий язык, поползла по дороге, извиваясь пестрой лентой.       - Смотри, куда идешь, - уже мягче произнес Фёдор, - на солнце всегда успеешь наглядеться, - он замолчал на мгновение и продолжил после паузы, - если не умрешь раньше.       Последние слова прозвучали предостерегающе, и Николаю показалось, что в голосе его друга появилось легкое и прочно скрываемое волнение. Но он предпочел не расспрашивать об этом.       - Федь, - тихо произнес он, вставая с холодной, покрытой утренней росой, земли, - когда рушилось здание, и ты крикнул мне «осторожно», ты крикнул на латыни, верно?       Фёдор молчал, глядя в глаза напротив.       - Ведь я мог не знать этот язык…       - Ты разговариваешь во сне, - медленно ответит Достоевский, - и иногда на латыни. Я слышал это в ту ночь у костра.       Опешив, Николай молчал с минуту. Что он сказал тогда? Что услышал Достоевский?       - И что я сказал в ту ночь? – Тихо произнес чуть смущенный Николай.       - Слов я не разобрал. – Ответил Фёдор.       Гоголь облегченно выдохнул и пошел в сторону дороги. Дальше он шел, не всматриваясь в поднимающееся солнце, чтобы не упасть в какую-нибудь канаву или не споткнуться о камень, расшибив себе голову. Он шел молча, вспоминая сон, что снился ему в ту ночь, о которой они говорили.       Вот он идет по темному, глухому лесу. Меж деревьями с пронзительными криками проносятся птицы. Одна задела его крылом, и из разорванной щеки потекла кровь. Снова пролетев мимо, огромная, неестественно огромная, она набросилась на него, терзая грудь и лицо клювом, когтями, бешено хлопала крыльями по лицу. Гоголь упал на колени, расшибив их об острые камни. Больно! Хотел крикнуть он, но не смог произнести и слова.       Из тьмы, словно призрак, появился чей-то силуэт. Даже с такого расстояния Николай смог разглядеть того, кто подошел к нему.       Достоевский.       Он наклонился, махнул рукой, и птица исчезла, словно послушалась. Фёдор наклонился ниже, провел рукой по лицу, вытирая кровь. Вот он стоит рядом, высокий, тощий, но… какой-то знакомый. Николай готов поклясться, что не пересекался никогда с этим человеком, но все же… Все же он встречал его когда-то. когда? Где? Кто он, это человек, к которому его тянуло так, словно от этого зависела жизнь обоих.       Вот он ласково смотрит в разноцветные глаза Николая. Вот улыбается. Еще минута, совсем немного, и Николай узнает, вспомнит, кто он. Еще несколько секунд...       Но мозг не дает ему такой возможности, и Николай просыпается, сквозь сон слыша красивый голос Достоевского.       Из раздумий Николая вырвал чей-то тихий стон, раздавшийся неподалеку.       - Что это?       - Тише,- шепотом произнес Достоевский. Оба прислушались.       Стон послышался еще раз. Кто-то находился за поворотом, и этот кто-то нуждался в помощи. Николай вопросительно взглянул на Фёдора.       - И что будем делать?       - Сначала посмотрим отсюда, а потом решим,- предложил Фёдор.       Осторожно выглянув из-за кустов, Николай увидел фигуру человека, лежащего на земле, но лицо разглядеть не смог.       - Поможем ему? – Шепотом спросил Николай, и Фёдор утвердительно кивнул.       Они вышли из-за кустов. И Николай, подойдя ближе, смог разглядеть того, кто лежал перед ними. На секунду он оцепенел от страха. Взгляд Гоголя встретился со взглядом Осаму Дазая.       - Черт,- вырвалось у Достоевского.       - Не подходите,- крикнул Осаму.       Но Фёдор, сделав несколько шагов, оказался совсем рядом. Николай последовал за ним. Осаму лежал на земле, опираясь на локти. Одну ногу он согнул в колене, а вторая безжизненно повисла, вывернувшись под неестественным углом. Из нескольких ран сочилась кровь.       - Боже,- тихо произнес Николай.       - Что произошло?- Спросил Фёдор, стараясь не прикасаться к луже вытекающей крови.       - Там,- Осаму показал наверх.       Над верхушками деревьев, куда показывал Осаму, виднелась скала. Она резко вырисовывалась в ярком небе. Даже отсюда можно было разглядеть повисший на ней труп.       - Эта тварь меня укусила, и я упал оттуда. – Произнес Осаму, - Мало того, теперь нога сломана.       - Мы поможем тебе,- начал было Николай, но Фёдор прервал его.       - Мы ничем не сможем ему помочь. Мы не можем повести его к нам. И мы ничего не сможем сделать, когда он станет «проклятым», Коля.       - Вы уже подружились,- радостно воскликнул Осаму. Он словно и не чувствовал боли.       – Рад слышать.       Помолчав, он добавил.       - Не зря ты потащился за ним, дружок.       Николай наклонился к нему, встав на колено.       - Мы попробуем. Мы все же попробуем. Я не могу оставить его так!       - Можешь. И оставишь.- Строго произнес Фёдор,- Хотя нет, мы кое-что сделаем для него.       Он достал револьвер.       - Нет!       Гоголь сорвался с места.       - Он прав, Николай,- серьезно произнес Осаму,- Это единственный вариант. Лучший уж точно.       Повернувшись к Достоевскому, он произнес.       - Я столько раз пытался умереть. Так вот, какая участь мне была уготована. Что ж, я готов.       Фёдор поднял револьвер и взвел курок. Прицел был точно наведен на голову Дазая. Николай судорожно сглотнул и отошел в сторону. Раздался выстрел. Гоголь зажмурился инстинктивно и тут же раскрыл глаза. Перед ним лежало тело его лучшего друга. Голова Осаму была относительно цела, но кровь из дыры во лбу вытекала обильной струей, растекаясь в грязно-кровавую лужицу.       По щекам Николая стекли слезы. Блеснув в лучах взошедшего солнца, они сорвались с подбородка и растворились в воздухе. Достоевский встал на колени перед трупом и сложил руки в молитвенном жесте. Опустив голову, он стал шепотом читать надгробные слова. Николай ждал, переводя взгляд то на Достоевского, то на тело Осаму. Вскоре Фёдор поднялся.       - Идем,- тихо сказал он, взглянув на Николая. Тот молча пошел за ним.       Только к закату, слава Богу, без приключений, они добрались до Москвы. Вскоре стали видны и очертания дома Достоевского. Когда сгустились сумерки, они, наконец, добрались до самых дверей.