Пандемия

      В восточных окнах уже показался диск солнца. Рассветные лучи свободно освещали большую залу, почти не находя привычной преграды в виде витражированных стекол. Ибо стекол почти не осталось. Полупустые рамы хищно скалили оставшиеся в них осколки. Кое-где сохранились и части рисунков: в одном окне даже сохранилось изображение Бога. Он грозно и печально взирал на них, не замечая пробитой над головой дыры, в которую лился солнечный свет.       - Воистину, завораживающее зрелище, - остановившись под самым витражом, девушка благоговейно глядела на рисунок. Часть лица рассыпалась под ударом чего-то тяжелого (скорее всего та жирандоль, которую они заметили в завале на улице). И восходящее светило превращало эту дыру в прекрасное.       - Словно нимб, - Достоевский тоже залюбовался этим видом, - Настоящий нимб.       - Правда похоже, Коль? - Не услышав ответа, Анна обернулась, - Коля, - Позвала она, - подойди, посмотри.       Юноша обернулся, обвел друзей печальным взглядом и, подняв лицо к хмурящейся при всем своем величии иконе, жмурясь от яркого света, тихо произнес:       - Почему именно этот? Из всех храмов во всем этом городе, - голос звучал тихо и спокойно, ни один мускул не дрогнул на лице, чтобы выразить злобу - лишь сожаление, - почему ты выбрал именно этот?       Ответ последовал не сразу:       - Значит так нужно, - Достоевский тоже поднял глаза к окну, - воистину неисповедимы...       - Плевать мне на пути Его! - Взорвался Гоголь, - Это мой дом! Мой! Почему, черт возьми?!       - Коль, ты в церкви, - едва слышно, но с настойчивым упреком произнесла Анна, - к тому же твой друг прав.       - А мне все равно плевать, - бессильно сказал юноша, отворачивая лицо от иконы.       - Коль...       - Оставь его, - взмахнул рукой Достоевский, - не сейчас.       Надув губки, девушка какое-то время смотрела на Фёдора с раздражением, а потом снова повернула милое личико к солнечному окну. Улыбнулась, закрыла глаза.       - Я посмотрю наверху.       Фёдор медленно направился к чудом уцелевшей лестнице. Выглядит она вроде неплохо. Только перила обгорели, а ступени, кажется, прочные. Деревянная облицовка, правда, сгорела дотла, зато каменный каркас... Впрочем, какой смысл рассуждать, пялясь на лестницу, если надо идти в любом случае? Первая ступень держалась весьма неплохо, вторая, еще покрытая превратившимся в угольки деревом, тоже внушала доверие. Правда, деревяшки тут же разломились, стоило сапогу надавить чуть сильнее, но камень - есть камень, он выдержал. Дальше широкие, в полметра, ступени сужались. Раньше, насколько мог помнить Фёдор, голую каменную плиту украшали резные панели, а углы закрывали позолоченные пластины. Теперь же металл пузырился, отходил от камня. Железные гвоздики, выбившись из креплений то ли от старости, то ли от пожара, отпустили концы пластины, от чего в некоторых местах она топорщилась, загнувшись в огне, и даже немного расплавилась по краям.       А в остальном ступени оказались прочными. Они пострадали только внешне, но Достоевский все же ступал аккуратно, опасаясь, как бы с виду крепкая ступень, проломившись, не обхватила ногу в ловушку из острых горячих осколков. Но ступени выдержали, и Фёдор спокойно добрался до небольшой площадки. Эта площадка имела две двери. В отличии от торжественного убранства главной залы, в которой золото дополнялось медью, а узорчатая резьба встречалась едва ли не на каждом деревянном предмете, здесь всё было гораздо проще. И это, по крайней мере зрительно, уменьшало нанесенный ущерб. На стенах потрескалась, а местами и облупилась, штукатурка. Кое-где она отходила целыми пластами. Когда-то на стенах, Фёдор хорошо это помнил, висели бра на две свечи каждая. И еще Фёдор вспомнил, что кто-то из прихожан, допущенный сюда наверх, едва увидев эти бра, начал нахваливать вкус архитектора; мол, очень качественное серебро, тонкая работа, резьба - в общем, все то, что отличает богатство от дешевых подделок. Глядя на вмятинки в тех местах, где висели светильники, Фёдор невольно усмехнулся, когда в памяти вновь прозвучал почти забытый голос наставника:       - Это подарок, - юноша, как сейчас видел, как палец аккуратно, почти ласково коснулся серебристой поверхности, - В церкви все равны и все подарки ценятся одинаково, будь они из серебра, из золота, - он положил руку на простой деревянный столик. Его поверхность покрывала тонкая кружевная салфетка, а посередине, блестя в солнечном свете, стояла хрустальная ваза. Алые лепестки хризантем опали в воду, делая ее похожей на кровь, - или из дерева. Этот стол - тоже подарок, - он любовно погладил деревянную поверхность, - И сделал его в своей мастерской обычный столяр. Сам делал, - на секунду учитель отвлекся; казалось, он его мысли полностью занял мастер, изготовивший эту достаточно интересную вещицу. Она действительно была хороша собой. Узкую, сантиметра в три толщиной столешницу поддерживала лишь одна ножка. В самом верху она расплющивалась, прикрепляясь маленькими гвоздиками. Федя помнил, как рассматривал их: идеальные два сантиметра между каждым из шести гвоздей выдерживались с потрясающей точностью. Снизу же ножка становилась такой узкой, что казалось, она разломится при первой же нагрузке, но четыре грани, делавшие ее ромбовидной формы, позволили бы выдержать несколько объемных ваз и стопку книг в придачу. А потом она удивительным образом расстраивалась (Достоевский как-то проверил - швов там не было), прочно опираясь на поверхность пола.       - И, согласитесь, - сказал тогда учитель, уже по простому, - этот подарок ничуть не хуже, ведь он сделан и подан Богу с точно такой же любовью, как и эти прекрасные бра, верно, - Федя, стоя тогда на лестнице, видел, как учитель подмигнул. Достоевский только сейчас понял - подмигнул-то учитель тогда ему, а не заносчивому гостю.       - Пошли уже. Нет сил на это смотреть, - Николай уже стоял рядом. Он так неслышно поднялся по лестнице, что Фёдор невольно вздрогнул, - Сюда, - юноша шагнул к одной из дверей. Лицо его было мрачно.       Фёдор последовал за ним, не сводя задумчивого взгляда с вмятин на стене. Судя по всему, бра сняли совсем недавно. Но тогда возникает вопрос: кто? Предположения, что они отвалились сами или растеклись от пламени отвергались сразу же. Упасть вниз они не могли - ступени слишком далеко, да и расплавиться от огня тоже - тут точно остались бы следы.       Чисто из интереса Достоевский подошел поближе к стене. Даже на потрескавшейся штукатурке было хорошо видно, что державший бра гвоздь был грубо выдран из стены. А еще остался силуэт с подозрительно четкими границами. Слишком уж свежим всё это было, чтобы в голову не закрались подозрения.       - Федь, иди сюда, - ласково, но с нотками раздражения позвал Николай, - чем скорее найдем дневник - тем лучше!       - Коленька, - Достоевский поманил его пальцем, - ты ничего не замечаешь?       - А что? - Он все-таки подошел ближе и посмотрел, куда указывал Фёдор, - Хм, подсвечников нет, - он пожал плечами, - Ну, может, отвалились. Или сняли их, что такого? Пошли уже.       - Подожди, - юноша схватил друга за руку, указывая пальцем на дыру от гвоздя, - Ничего на ум не приходит, м?       Гоголь несколько секунд бессмысленно пялился на изуродованную стену, а потом воскликнул, хлопнув себя по коленке:       - Твою ж мать! Их стащили!       - Не выражайся, - Фёдор попытался (и вполне успешно) повторить тон своего учителя и постучал костяшками по лбу Николая, - ты же в храме!       Гоголь дернулся, шагнув назад. Он точно помнил этот жест и этот голос. Так какого черта?!       - Идем, - Фёдор улыбнулся, довольный произведенным эффектом, - чем скорее найдем дневник, - он взялся за ручку двери, осторожно ее поворачивая, - тем лучше.       С выражением крайнего изумления Гоголь поплелся за ним.

***

      Самым удивительным было обнаружить совершенно не тронутую пламенем келью. В душе Николай боялся, что все книги, в том числе и дневник, просто сгорели, но НЕТ! Ни большой стол, ни обитые металлом шкаф и полки не были тронуты огнем. Они, похоже, не подвергались даже коррозии.       - Ничего себе, - присвистнул Николая, восхищенно оглядывая пыльные книги, - Учитель все предусмотрел.       - Угу, - Достоевский тоже окинул комнату взглядом, - Я думаю, он в столе.       - Я тоже так думаю, - быстрыми шагами Гоголь пересек комнату и уже взялся за ручку одного единственного ящика, но вдруг замер, с печалью глядя на старый стол, - Господи, - зашептал он, - как же давно это было.       - Что было - то прошло, что нужно - то осталось, - подошедший Достоевский обнял друга сзади и положил руку на грудь, чувствуя в ладошке быстро бьющееся сердце.       - Да, - рассеянно ответил Николай, - ты прав. Просто это...       - Твое прошлое, - Вторая рука легла на кисть Гоголя, сжимая его пальцы на ручке, - Давай посмотрим?       Бережно и очень осторожно, не без затаенного страха, Николай потянул ящик на себя. Оба затаили дыхание, в повисшей тишине скрип показался невыносимо громким, но Гоголь продолжал тянуть. В какой-то момент старый механизм застрял, открывшись только до половины.       - Вот зараза! - Воскликнул Гоголь, но Фёдор снова сжал его запястье и коснулся губами уха:       - И этого хватит.       Наклонившись, они заглянули внутрь. Хоть он и открылся не весь, но Фёдор был прав - и этого пространства оказалось достаточно, чтобы увидеть содержимое. Ящик был пуст.       В немом волнении Гоголь прожигал глазами пыльное дно. И что теперь? Искать на полках?       - Думаешь, он взял его с собой? - Достоевский немного отстранился. Взгляд его блуждал между ровными рядами книг, но, словно против воли, возвращался к столу.       Ощущение было такое, будто они не все видят, - Я сомневаюсь, что он мог хранить такую вещь на виду.       - Я тоже, - рыкнул юноша и резко развернулся на каблуках, - Но надо осмотреть все полки. Другого выбора-то нет.       Он со злостью вернулся к шкафу.       - Ты начни с полок, хорошо. А я пороюсь здесь, - юноша рывком распахнул дверцу, открыв себе вид на два ряда аккуратно сложенных книг, - Учитель перед, - на глазах выступили слезы. Тупой стыд из-за такой несдержанности горячими иглами впился в сердце, когда перед глазами воскресли воспоминания о той ночи, о тех словах. Сглотнув вязкую слюну, он продолжил, - перед смертью сказал, что оставил его здесь. Он что-то говорил про мое прошлое и тайну рождения. Вроде так выразился. Так что дневник должен быть здесь.       Если его не украли, - подумал Фёдор, рассматривая переплет старых книг. Каких здесь только не было. Фёдор прошелся пальцем по золотистым буквам на корешке толстенной "Истории Византийской Империи: том 3", мысленно отметив, что книга, судя по виду, писалась вручную. Сколько же лет ушло, чтобы написать все три тома? Или их больше? Ужас.       -Здесь нет, - Гоголь закрыл шкаф, подошел к Достоевскому, - Я больше не знаю, где посмотреть.       - Да, мы все обыскали, - Фёдор вновь взглянул на стол. Что-то ему подсказывало, что он должен быть там, - Точно! - Мысль вспыхнула в голове, точно искра, высеченная из огнива.       Опустившись на колени перед столом, юноша сначала осмотрел выдвинутый наполовину ящик. Дернув как следует, он смог все-таки вытащить его до конца, едва не свалившись от сильного толчка. Предательски закружилась голова, и Фёдор снова повалился назад, но Николай подоспел во время. Он подхватил друга за талию, поднял на ноги и прижал к себе. Первое мгновение он, как завороженный, смотрел в прикрытые глаза юноши, но потом тот обхватил его шею руками. Стоял Фёдор уже твердо, но все равно продолжал прижиматься к любимому, не позволяя отвести от себя глаз.       - Федя, - едва слышно прошептал Гоголь, сжимая парня в объятиях. Он чувствовал, как Фёдор бесстыдно жмется к нему пахом. И сам почувствовал легкое возбуждение. Будь время и возможность, он завалил бы его прямо здесь, наплевав на все табу и все нормы. Но сейчас у них были дела поважнее.       - Давай лучше продолжим, - Николай почувствовал, как горячие пальцы легли ему на голову, вплетаясь в светлые пряди. - Продолжим, - губы потянулись за поцелуем. Фёдор целовал медленно и нежно, но вместе с тем властно, не оставляя Николаю возможности вести. Когда он отстранился, добавил: - Когда закончим со всем этим, - он немного грубо дернул Гоголя на себя, заставляя наклонить голову, - я наконец возьму тебя, - горячий язык коснулся ушной раковины и по телу Гоголя прошла волна сильного возбуждения, - возьму так, как сам захочу, - на последнем слоге зубы сжались на мочке уха, заставив юношу хрипло вскрикнуть.       Разлившееся по телу желание вспыхнуло пламенем внизу живота, отдаваясь приятной болью в члене.       На время Николай потерял контроль. Резко толкнув Фёдора к столу, вжимая в него спиной, он накрыл своими губами его губы, уже целуя сам, настойчиво и страстно.       Чувствуя, что партер отвечает, он стал смелее: положил ладони на ягодицы, крепко сжимая их, разводя в стороны; затолкнул дальше на стол, прижимаясь пахом к вставшему члену Фёдора. Тот даже не обращал внимания на усиливающуюся слабость, так же страстно отвечая на поцелуи. Оба изголодались по сексу, по друг другу. И сейчас желание явилось с новой силой.       - Ребята, вы нашли его? Может, вам помочь? - - Хрупкий голосок разбился в повисшей тишине стеклянными осколками. Судя по звуку шагов, девушка уже поднималась по лестнице.       Напоследок прикусив губу Николая и сжав рукой его член, Фёдор отстранился и как ни в чем не бывало снова склонился над столом.       - Да, твоя помощь может понадобиться, - Достоевский невозмутимо ощупывал дно единственного ящика. И, к сожалению, двойного дна там не наблюдалось.       - Коль, вы везде смотрели? - Бледное личико даже порозовело, когда Анна повернулась к Гоголю, - Все книги проверили?       - Представь себе, - с видимым раздражением ответил юноша, - Я больше скажу - ВСЮ комнату.       Надув губки, девушка отвернулась. И тут же ее внимание привлекла стопка ярко-красных книг с жирными золотыми буквами. Увлеченная, она подошла поближе, рассматривая названия. "Латынь" - значилось на одной книге, "Греческий" - вещала другая. Она мечтательно смахивала пыль с обложек книг. "Страна восходящего солнца".       - Интересно, о чем эта книга? Такое странное название...       Гоголь, не отрывая жадного взгляда от задницы Достоевского, бросил через плечо:       - Какая? Что за название?       - "Страна восходящего солнца".       Гоголь вздрогнул.       - Как ты сказала? - Оставив обтянутый узкими брюками зад Фёдора, Гоголь вернулся к книгам. Приподняв не очень-то ласково три верхние книги, он вытащил нужную, - Не знал, что она была у вас, наставник, - прошептал он. К горлу опять подступили слезы, когда он вспомнил своего старого друга. Друга, павшего от руки любимого.       - Думаешь, там может оказаться подсказка? - Фёдор тоже заинтересовался книгой, но, взглянув в лицо возлюбленному, помрачнел.       Взяв в руки печальное лицо юноши, он заставил заглянуть себе в глаза.       "Мне жаль, - говорили они, - мне безумно жаль вас обоих".       - Прости, - одними губами. Гоголь не знал, что ответить, и чувствовал, что слова не нужны. Фёдор и так всё прочитал во взгляде.       И тут Гоголя осенило:       - Подсказка! - Воскликнул он, - Феденька, ты прав! Там должна быть подсказка.       Он раскрыл книгу, радугой завертелись страницы, замелькали цветные картинки. На некоторых Фёдор успел разглядеть драконов, а Анна вздрогнула, когда промелькнуло красочное изображение огромного паука размером с дом.       - Ничего нет, - Николай выглядел удивленным и раздосадованным, - Но где тогда?       Из раскрытой книги выпало три листочка, вспорхнули, словно большие бабочки, и начали медленно опускаться на пол. Фёдор подхватил все три на лету, расправил в руках.       - Что там, Федь? - Николай заглянул через плечо, но листы оказались пусты. Вернее, никакого послания или загадки там не было, там вообще не было текста. Только ровные линии, расположенные в причудливом порядке, - И что это значит? - Недоуменно воскликнул Гоголь, но Фёдор лишь одарил его мрачным, слегка надменным взглядом, мол, не говори ерунды, а лучше подумай.       Подойдя к столу, Достоевский принялся рассматривать линии на листах. На каждом было выведено не больше трех-четырех и все, похоже, одинаковой толщины. Задумавшись, юноша по привычке поднес палец к губам, покусывая ноготь, за что получил шлепок по руке и раздраженный взгляд Николая.       Вздохнув, Фёдор опять повернулся к листкам. Он водил пальцем по начерченным линиям, будто старался запомнить расположение каждой, затем переводил палец на другой листок, продолжая вести как бы одну прямую.       - Нашел! - Наконец произнес Достоевский. Лицо его озарила радостная улыбка. Николай отметил про себя, что Федя сейчас похож на ребенка, добравшегося наконец до желанной игрушки.       Ловко работая пальцами, привыкшими перебирать струны и перехватывать поудобнее смычок, Достоевский сгибал листы строго по линиям в порядке, ведомом лишь ему одному. Складывая плотные листы вместе в какую-то причудливую конструкцию, он, похоже, даже забыл о присутствии друзей. По крайней мере объяснять пока ничего не собирался.       Провозившись со своим оригами еще пару минут, Фёдор показал свое "творение".       - Ничего не напоминает? - Спросил он, улыбаясь.       - Ключ! - Разом ответили оба. Анна от радости даже захлопала в ладоши.       - Верно, ключ. И я даже догадываюсь, как он работает, - он постучал пальцем по незаметной расщелине в углу столешницы, - Сейчас проверим.       И Анна, и Николай затаили дыхание, ожидая, чем окончится эта затея. Но когда плотный конусный кончик вошел до середины и щелкнул, задев какой-то механизм, оба судорожно выдохнули. Что-то внутри снова щелкнуло, когда Достоевский просунул "ключ" глубже. Сработал механизм, отскочила внутри защелка и крышка столешницы слегка приподнялась.        Все трое завороженно смотрели на открывшийся тайник. Фёдор осторожно просунул пальцы в небольшую щелку. Он ожидал удара, ожидал, что крышка захлопнется, отрубив ему пальцы, ожидал выскочившего лезвия. Прикрыв глаза, он просунул пальцы глубже. Гоголь поздновато спохватился. Юноша сделал было движение, чтобы схватить друга за руку, но крышка поддалась на удивление легко. Выдохнув, Достоевский открыл глаза и ласково улыбнулся Николаю.       - Зря ты сам полез туда, - Гоголь укоризненно смотрел на улыбающегося друга, - Подложил бы что-нибудь.       ­- А что же ты раньше не сказал? - Достоевский поднял крышку полностью. Под ней оставалось достаточно места, чтобы вместить личные вещи подальше от глаз посторонних.       - Так я не подумал, - Горячо ответил Гоголь, - А ты-то как не догадался?       - Так я не подумал, - спокойно ответил Фёдор.       Все трое заглянули внутрь. Там действительно лежали личные вещи. Николай помнил их еще ребенком. Маленькие настольные часы ювелирной работы, слишком вызывающие для кельи священника (но тем не менее горячо им любимые), маленькое женское колечко с красным камушком. Гоголь готов поклясться, что под рубином скрывался чей-то портрет. И дневник!       Достоевский поднял обитую черной кожей книгу. Она была около двадцати сантиметров в высоту и рассчитана страниц на шестьсот. Углы были подклёпаны металлическими пластинами и не пострадали; их даже ржавчина не тронула за столько лет, хотя налет все-таки был. А вот корешок прогнил достаточно, чтобы опасность развалить и перепутать все листы стала вполне реальной. Надо будет сменить переплет, решил для себя Фёдор, осторожно закрывая крышку.       - Это он самый, - в глазах Николая, не отрывающихся от старой книги, горело странное неуловимое выражение. Фёдор знал, что значил для него этот дневник, понимал, с чем он для Николая связал, и в глубине сознания радовался тусклой мысли, что Гоголь рад найти спасение для любимого.       - Можно? - Николай потянулся к заветной вещи, - Какой старый переплет. Наверно, попала вода, - Гоголь осторожно раскрыл его, - Так, сейчас...       Юноша осторожно положил раскрытую книгу на стол и принялся листать желтые страницы. Пробегая глазами ровный почерк, Гоголь перелистывал страницу за страницей, не позволяя себе застрять на одной, прикоснуться к кусочку прошлого своего наставника и убить на это драгоценные минуты.       Наконец он нашел то, что искал.       - Феденька, я же говорил, что рецепт должен быть здесь, - он довольно улыбался, не убирая палец с заветной страницы, - Вот он здесь.       Юноши склонились над книгой. Анна, постояв немного за их спинами, решила, что ей все-таки интереснее старинные рукописи и увлеклась чтением.       Гоголь бубнил что-то себе под нос, водил пальцем по мелким строчкам, иногда поднимая голову, оглядывал комнату, ища что-то глазами, и, убедившись, что все на месте, снова опускался к страницам.       Прошло еще какое-то время, Николай собрал все, что счел необходимым, сгреб все это в сумку и повесил на плечо. Достоевский поднял драгоценную книгу в черном кожаном переплете.       - Идем домой, - Николай едва удержался от сильного желания убрать прядь волос с лица любимого и поцеловать в губы, - Дел у нас сегодня много.