Пандемия

      Сухие опавшие листья медленно стелились по пыльной дороге. Печально выл ветер, неся по небу тяжелые свинцовые тучи. Мрачная картина, ничего не скажешь. Только дождя не хватало. Который, кстати, вот-вот начнется.       Голая ветка зацепилась за меховой капюшон, резко дернув назад. Шея болезненно заныла.       - Твою! - Гоголь обернулся на своих спутников и осекся, заметив повернувшееся к нему личико.       - Все в порядке? - Соня дернула поводья, подъехав ближе.       - Да, просто зацепился, - Николай поглядел вперед. Среди деревьев мелькало заходящее солнце.       - Неужели еще одна ночь в лесу? - Яркие голубые глазки смотрели прямо, но головка так и норовила повернуться в сторону юноши.       - Надеюсь, что нет, - сильная рука дружески легла на плечо, - Как думаешь, когда они вернуться?       Николай вновь повернулся к залитому красным закатным светом горизонту.       - До темноты полчаса от силы, - как бы сам себе проговорил Гоголь, - Если не вернуться, начнем ставить лагерь.       - Они всегда возвращались раньше, - Высокий, очень худой молодой человек стрелой соскочил с коня. Несчастное животное дернулось и, встав на дыбы, получило удар в бок.       - Владимир, - Николай проследил за метнувшимся злым взглядом. Казалось, голубые глаза юной прелестницы вот-вот вспыхнут алым, - Не смей калечить животное!       - Для тебя все, что угодно, милая, - в подтверждение своих слов юноша плюхнулся на колени, широко разведя руки. Губы изогнулись в широкой улыбке. Очень красивой улыбке.       - Поднимись, - раздражение выплескивалось наружу, как кипяток из широкой кастрюли, обдавая паром и обжигая всех, кто рядом.       Николай не смог сдержать улыбки, заметив, насколько грязная была дорога после дождей.       - Прекрати валяться на земле и поднимись, - рядом зашуршали ветви, предавая суровому спокойному голосу еще больше силы, - Не пристало ученику Господа ползать по грязи, как змее.       - Да, слушаюсь, святой отец, - смутившись, юноша быстро поднялся с колен.       Едва он ухватил поводья, конь метнулся в сторону, но, получив новый удар в шею, захрипел и повиновался.       - Ты наказан, юноша, - сильная рука выхватила поводья, - всю эту ночь полагаю тебе стоять на коленях молиться.       - За что это? - Вскинув красивую головку, Владимир поднял глаза на своего учителя.       В зеленых глазах светился придушенный вызов, карие же смотрели спокойно.       - Ты только при мне уже дважды поднял руку на беззащитного, - учитель подал поводья Николаю, - Ты поведешь его коня, а ты идешь пешком.       - Что?..       - Надеюсь, это даст тебе время подумать над грешностью твоего поведения.       - Тогда это будет и для вас грехом!       Юноша не заметил, как повысил голос,приковав взгляды остальных.       - Вы... Вы говорили, что грех - это причинять боль, - уверенность слетела с лица парня, как листья с осеннего леса, - И вы хотите заставить меня идти пешком, ночью, а потом мерзнуть на улице. Это будет... - голос спал почти до шепота, - будет бессмысленным издевательством над телом. А это плохо.       Молчание прерывал лишь поднимавшийся ветер. Николай держал коня, улыбка давно сошла с губ. Как мог этот мальчишка, глупый, эгоистичный, надменный мальчишка сказать такое своему учителю? Как он мог вообще возразить? Знает же, что сам виноват.       - Послушай, - наставник снова шагнул к юноше; голос звучал мягче, - ты не задумался, что зло ты причинил своему коню? Ты думаешь ему не больно?       - Но... но он сам виноват!       - Ты грубо обращался с ним, - теперь улыбка тронула уже губы священника. Мягкая, отеческая улыбка, - и естественно, что Юлдаш тебя боится. А теперь подумай, что даст тебе это наказание?       - Холодную ночь и опасность, - пробубнил юноша, опустив глаза в землю.       - Или возможность искупить свой грех молитвой.       Владимир отвернулся.       - Как будто есть толк.       - Если это не вызовет в твоей душе отклик, - длинный тонкий палец уперся юноше в грудь, в то место, где бьется сердце - то, может, стоит подумать, от чего она так загрубела? Владимир соизволил поднять на своего святого отца глаза. В них плясали зеленые искорки гнева.       - Владимир! - Раздался смех, звонкий, переливчатый, как струны гитары. Оба обернулись, - Вот видишь! Все так просто и правильно, - бледное лицо парня стало покрываться красными пятнами. Зеленые глаза продолжали сверкать злобой, - Я тоже считаю, что тебе нужно стать мягче и спокойнее.       Девица продолжала улыбаться, бесстрашно и доброжелательно глядя в лицо юноши.       - И тогда ты наконец перестанешь ершиться и примешь меня, как своего будущего супруга?       - Не говори такие вещи, тем более при других, - мужчина повернулся к Николаю, - Идите вперед, возьмите остальных. Чуть дальше будет деревня. Ждите нас у околицы.       Последние слова потонули в дружном крике "ура" и топоте конских копыт.       Николай, как назначенный старшим, последовал последним. Девушка, даже не обернувшись, последовала за ним. Изящно остановив коня, Гоголь пропустил ее вперед.       - Ты меня услышал, сын мой, - священник легко вскочил в седло, - Это не наказание, это воспитание и очищение, - и через секунду добавил: - Я могу поехать рядом, если...       - Никаких если! Я сам в состоянии дойти! - Мальчик не отрывал взгляда от скрывавшимися за голыми черными деревьями двух фигур.       - Хорошо, - ноги сжали бока коня, тот послушно двинулся вперед.       - Ублюдок, - шевельнулись губы юноши.

***

      Старые, подгнившие от времени доски тянулись по обе стороны дороги, скрываясь у самого горизонта. Темнота наползала из леса, норовя через несколько минут совсем поглотить стоявших у высоких ворот людей. Еще немного, и солнце полностью скроется за горизонтом, а стоять здесь в темноте совершенно не хотелось. Но за околицей не было слышно ни единого звука, казалось, что там совсем никого нет.       - А, может, они вымерли все? - Подал голос невысокий, крупного телосложения мужчина, и его вздернутый мясистый нос двинулся вместе с губами.       - Якоб, - мужчина поймал раздраженный взгляд юной прелестницы, - нельзя так говорить.       - Он имел ввиду, что беда могла уже настигнуть их. Всех.       - Верно, Коль, - слишком громко проговорил стоящий у самых ворот парень и, откинув со лба мешающую светлую прядь, добавил очень громко: - Или они уже заснули и не слышат нас!       - Я все-таки попытаюсь, - спешившись, священник подошел к воротам. Его высокая сильная фигура с широкими плечами возвышалась над остальными. Он не стучал, не стал кричать, лишь прислушался, стараясь уловить малейший намек на жизнь.       - Осаму? Это ты? - Костяшки встретились с деревом, и ворота жалобно застонали, - Если это ты, трусливая ты задница, то открывай! Мы тут все целы-невредимы! Даже простудившихся нет!       Изнутри послышался вздох, тяжелый, словно у тяжеловозного коня; медленно отодвинулся ржавый засов, что-то щелкнуло, взвизгнули защелки замка, и дверь, наконец, приоткрылась.       Полметра оказалось достаточно, чтобы разглядеть того, кто отпер заветный вход.       Мальчишка, еще совсем юный. Кажется, даже младше Николая. И очень худой для своего роста. Темные волосы растрепались, падая кудрявыми прядями на плечи. Одежда, местами порванная, но аккуратно зашитая, выглядела вполне опрятной. Светлая туника, под ней простые коричневые штаны. От своего учителя Николай слышал, что в этих местах совершенно другие обычаи, что их нужно будет соблюдать, чтобы не обидеть хозяев. Но пока деревня выглядела вполне обычно: те же дома, только красные, с синей отделкой, вместо привычных белых хат, те же дворы, те же заборчики. Все вполне нормально.       - Дазай Осаму, - наставник обернулся к остальным, - мой старый друг и один из учеников.       А вот и первая неожиданность! Сложив руки по швам, мальчик поклонился. Гоголю и раньше приходилось кланяться, когда к нему обращалась знать. Но этот спокойный, слишком правильный поклон, это идеальное положение рук... Казалось, надо повторить его с точностью, пока никто не обиделся.       Якоб подскочил первым. Когда-то он служил чиновником у одного богатого и очень влиятельного господина, и его манеры еще давали о себе знать. Остановившись в метре от парня, он с размаху рухнул корпусом вниз, широко взмахнув старой шляпой. Названный Дазаем юноша даже не шевельнулся, лишь улыбка тронула его губы.       - Повторите его движения, - вздохнул учитель, - Такие тут обычаи.       - Думаю, в этом нет необходимости, - такой хрипоты в голосе мальчишки не мог ожидать никто. Николаю показалось, что каждое слово дается ему с трудом, - Кроме меня здесь почти никого нет. Идемте.       Дазай развернулся и зашагал в сторону домов. Наставник вышел вперед и поравнялся со своим "старым другом", остальные пошли следом.       Едва подойдя к первому дому, все остановились и, разинув рты, принялись рассматривать его убранство снаружи. Едва взглянув на разукрашенный фасад здания, Гоголь так и прилип к крыльцу. Здесь было такое разнообразие красок, такое количество росписей, цветов, статуэток, что даже в сгустившейся темноте можно было разглядеть каждую деталь.       Заглядевшись на расписанную арку, Николай не заметил подошедшего сзади Дазая.       - Вы никогда не покидали своей страны, верно? - Начал юноша. Он постарался придать своему голосу как можно больше силы, но последние слова потонули в хрипе.       - К сожалению, мы здесь впервые, - Гоголь улыбнулся. Если юноша, едва встретив их, показался ему совсем еще ребенком, то теперь Осаму выглядел даже старше самого Николая.       - Нравится? - Парень с улыбкой кивнул на дверь.       - Очень! Здесь так красиво, - палец огладил золотистые узоры, - Это какой-то храм, да? Так много украшений...       - Нет, - юноша усмехнулся, - это обычный дом. Здесь все такие.       - Ого...       - Утром насмотритесь, - усталый голос священника заставил обратить на него несколько пар глаз, - Идемте в дом.       Осаму вошел первым. Разинув рты, путники последовали за ним. В доме оказалось так много странных, непонятных и, разумеется, интересных вещиц, что компания, забыв про голод и усталость, с увлечением принялась рассматривать, ощупывать каждую.             Оставив гостей, хозяин прошел в другую комнату и поманил за собой своего иностранного друга.       - Коль, помоги Осаму, - откликнулся тот, - Я не могу оставить дом на растерзание этим бандерлогам.       - Хорошо, святой отец. Что мне делать? - Юноша в шутку поклонился, стараясь повторить поклон иностранца.       - Неплохо. Здесь от чужеземцев не ждут соблюдения здешних обычаев, - парень рассеяно оглядел собравшуюся у большого красного фонаря компанию, - Идем.       - Так что мне делать? - Гоголь зачарованно осматривал странные символы на стенах.       - Я здесь один, - Дазай отодвинул легкую дверь и вошел в комнатку, - и буду очень признателен, если поможешь приготовить постели и ужин для остальных.       - Конечно, мне не сложно.       Взгляд упал на две длинные полосы на стене. Подойдя ближе, Николай смог разглядеть такие же рисунки, как и везде. Похоже, эти черточки, закорючки и точки поставлены в строгом порядке. Интересно, что они означают?       - Это называется иероглифы, - Дазай стоял спиной, зажигая свечу, - Здесь написано,       - Он поднес огонь к стене, - Младший должен подчиняться старшему, а старший должен заботиться о младшем. Это заповедь Конфуцианства.       - Ого, твой язык такой сложный! - Гоголь склонился ближе к стене, словно стараясь запомнить каждый знак, - А ты так хорошо говоришь по-русски.       - Это не мой язык, - Дазай вздохнул, - Здесь написано на китайском, я из Японии.       - Ого! И ты выучил такой сложный язык!       - Ваш язык тоже очень сложный, - мальчишка закашлялся, - Бери вот это и идем.       С постелями они управились быстро, если одеяла, которые они аккуратно раскладывали на полу, можно называть постелями.       - Это называется футон, - Дазай собрал волосы в хвост и положил на мягкую ткань белую пижамку. Самую маленькую из всех, - Идем, надо приготовить что-нибудь.       Гоголя оставили помешивать булькающий в большом котелке рис, пока Осаму нарезал овощи. Он сказал, что это будет карри, и Николай, отрываясь от созерцания белой пены, с интересом наблюдал за действиями парня.       - Так, значит, ты жил в Москве?! - Воскликнул Николай, повторяя слова Осаму.       - Угу, - юноша отложил нож и принялся отщипывать листья от похожей на петрушку травы, - Отец Саверий был и моим учителем.       - Так ты воспитан в нашей вере? - В котелке зашипело, брызнув на руку неосторожного помощника. Николай принялся помешивать вязкую жижу.       - Не совсем, - нарезанные овощи отправились в кастрюльку и, залитые водой - на печь, - Скажем так, я знаю оба учения, но предпочитаю синтоизм.       Через полчаса все тихо-мирно жевали карри, вполголоса восхищаясь необычной обстановкой. Осаму куда-то пропал. После обеда отец Саверий погнал всех спать и лег последним. Гоголь вслух заметил отсутствие хозяина, но засыпающие товарищи решили предоставить парня самому себе. И вот, когда тихое посапывание стало прерываться храпом наставника, Николай осторожно выбрался из футона-постели и на цыпочках вышел в коридор.       Закрытые ставнями окна не пропускали свет, по полу гулял прохладный ветер. Через несколько метров звуки из спальни утихли, оставив юношу одного в жуткой тишине. Дом, как понял Николай, имел несколько совсем небольших комнат, и Дазая, если он, конечно, не лег спать, должно быть слышно. Но навязчивое чувство приближения какой-то опасности, неведомой, неизбежной, не оставляло Николая ни на минуту с того момента, как исчез его новый знакомый. Жаль будет, если с мальчишкой что-то случиться, он начинал нравится.       Обойдя все комнаты на первом этаже, Николай остановился у небольшой лестницы. Она вела на чердак. Если Осаму в доме, то он должен быть там, больше негде.       Юноша уже ступил на первую ступеньку и зацепился за самую верхнюю. Осталось только подтянуться, чтобы пролезть в маленький люк. Так, осторожно; кажется, верхняя перекладина не очень прочная, спокойно... Николай подтянулся плавным толчком, несильным, чтобы ничего не переломилось. Только деревяшка захрустела в руке. Сегодня полнолуние, ну, или около того. Круглый диск луны отчетливо виден в открытое окно. И благодаря его яркому свету так же четко выделялись очертания полупустой комнаты. Стул, наверное, сломанный, старый шкаф с оторванной дверцей, что висела на одной петле, что-то разбитое, какие-то осколки... Что за люди здесь жили?! Что случилось потом, в этом странном красивом доме?       Никого! Значит, он ушел из дома. Но в такую ночь...       - Коля?! - Хриплый голос настолько неожиданно прорезал тишину, что Гоголь, вздрогнув, едва не свалился вниз, но, удержавшись, осторожно спустился.       - Что ты здесь делаешь? - Закашлявшись, произнес юноша, - Разве не нужно спать?       Тощенькое тело согнулось пополам. Опираясь рукой о стену, Осаму старался унять охвативший его приступ кашля. Подскочивший Николай придержал его за плечо, стараясь схватить за руку.       - Что с тобой? Дазай! Позвать остальных?       - Не нужно, - юноша, наконец, выпрямился, вытирая губы.       - И давно с тобой это? - Сочувственно прищурился Гоголь.       - Все в порядке. Я просто... - Мальчишка опять стал кашлять, согнувшись к стене.       - Дазай! Позволь помочь. Я позову кого-нибудь.       - Нет! - Истерически выкрикнул юноша и, с силой сжав руку Николая, понизил голос до шепота, - Не смей, никому не говори. Особенно отцу Саве... - Парень закрыл рот рукой и отвернулся.       - Дазай?..       - Осаму. Можешь называть меня по имени, - Юноша наконец смог разогнуться.       - Я думал, что твоё имя Дазай, - Гоголь взволнованно смотрел на выпрямившегося парня, - Осаму, у тебя... - рука потянулась к бледному лицу, - кровь. На губах!       Дазай молча перехватил запястье, не отводя серьезного мрачного взгляда. Слишком уж серьезного и мрачного для подростка. Свободной рукой он вытер губы и взглянул на пальцы, влажные и липкие.       - Я могу рассчитывать на твое молчание? - Прошелестел слабый голос.       - Да, но почему ты не расскажешь? Тебя нужно вылечить, пока не стало хуже.       Юноша опустил взгляд, в глазах на секунду мелькнуло такое выражение какой-то обреченности.       - Пойдем, - Николай потянул парня за руку, - расскажешь, что случилось, хорошо?       Кивнув, юноша позволил завести себя в комнату.       - Да рассказывать-то нечего, - Дазай легко опустился на мягкий пол и похлопал рядом, - Я решил искупаться в реке.       - В такой холод? - Николай поджал под себя ноги, стараясь укрыть ступни, - Зачем?       Дазай вздохнул.       - Ты заметил, что здесь никого нет? Вообще никого. Из деревни ушли, когда началась беда. Холера, оспа, это никого не пугало, пока...       - Пока мертвые не начали подниматься, - пробормотал Николай, опуская голову на колени, - Я тоже такое видел.       ­- Угу. Говорят, это пришло с юга, из Африки. Не знаю. Когда началась паника, а люди стали бежать, старейшина получил письмо от вас. Его никто не стал слушать, и он ушел вместе с остальными.       Закинув руки за голову, Дазай задумчиво растянулся на полу, а Гоголь бессмысленно смотрел перед собой. Это письмо заставило мальчишку остаться, потому что они просили их подождать. Все искали спасения. Их отряд - на китайской границе, а эти люди - где-то еще. И Осаму остался, потому что знал, что он им нужен, потому что до другого поселения им было бы не дойти. А ведь остальные его бросили, даже старейшина. Когда пришло письмо, мальчик оказался перед выбором. Это было месяц назад.       - Подожди, - Гоголь перевел взгляд на друга, - Ты здесь уже месяц один?       - Угу, -юноша снова закашлялся, - Я спать хочу.       - Но ты не сказал, что случилось с тобой. Ты же не...       - Я же сказал, я искупался, - теперь он выглядел раздраженно, - И немного простыл. Это пройдет.       - Вот только врать не надо. Выкладывай, почему отец не должен знать, иначе это спросит уже он.       Мальчик молча подвернул рукав рубашки. Чуть пониже локтя очень четко краснел след от зубов.       - Это была всего лишь собака, - не открывая глаз, ответил на безмолвный вопрос юноша, - но кто же, черт побери, мог знать, что эта дрянь не передается через животных.       Жуткая догадка вдруг осенила Николая, мучительной мыслью въевшись в мозг.       - Ты пытался утопиться? - Гоголь уставился в лицо парня, стараясь уловить хоть какую-то эмоцию на его лице, - Но это грех!       - И что? - Пожал плечами Дазай, - Моя религия мне разрешает умереть достойно. Это лучше, чем жить...       - Во зле, - докончил за него православный.       - Верно, - мальчик открыл глаза; они улыбались, - ты меня понимаешь.       Улыбку стер с лица новый приступ спазматического кашля. Отдышавшись, Дазай проговорил:       - Вот только я не смог. Даже умереть не смог! - Он попытался подняться.       - Тише, тише, лучше лежи, - Николай уложил юношу обратно, - Давай скажем ему, что ты упал в реку, а? Он поможет. Тебе нужно выздороветь.       Страх сетью оплетал душу парня при одном виде бледного лица. Этот мальчик оставался спокоен, даже зная, что скоро умрет. Преодолевая боль, он сохранял рассудок чистым, хотя боль разъедающим огнем жгла грудь изнутри, и Гоголь знал это по себе. А ведь днем Осаму терпел, и ни у кого даже подозрений не возникло!       - Он поймет, - карие глаза улыбались, - что мы врем.       - Тц! Ну, прочтет он тебе лекцию о грешности самоубийства, ну, потерпишь и забудешь!       - Нет, - широкая улыбка озарила бледное лицо, когда юноша поднимался - Не хочу.        Похлопав ресницами, Николай повалил парня обратно.       - Тогда я достану тебе, что там нужно. А ты сейчас ляжешь спать и не будешь мне мешать.       - Ночью ты не пойдешь, - Дазай удивленно моргал, глядя снизу вверх на прижавшего его парня, - Утром. Идет?       - Идет, - усмехнулся Гоголь и слез с парня, - А сейчас спать.       Он принес одеяло и заставил Осаму лечь. Тихие шорохи ветра к полуночи сменились мерным стуком капель по сводчатой крыше. Дождь тихо лил всю ночь и только под утро рассвирепел до предела. Гоголь лежал, уставясь в потолок. Он устроился за перегородкой в соседней от Осаму комнате под большим окном, сплошь уставленном цветами. Утром через закрытые ставни должны пробиваться первые рассветные лучи, но сегодня утро обещало не наступить. По крайней мере, рассвет никто точно не увидит.       Завывал ветер, растущее рядом деревце стучало ветвями в окно, прося впустить его в дом, не бросать под сгибающим его ветром, под хлеставшим по стволу и оставшимся листьям дождем. Но в доме все спали, и только Николай мог слышать безмолвные мольбы.       Неожиданно сверкнул свет, тут же раздался грохот. Неужели мы в самом центре грозы? Когда же она наконец кончится?!       Еще один раскат грома. Стоп, кажется, кто-то кричит. Гоголь мгновенно вскочил на ноги. Выбежав в коридор, он обнаружил там уже одетого Дазая. Кричать могли лишь из общей комнаты, и оба устремились туда.       - Коля! - Соня бросилась в объятия юноши, остальные сидели на своих местах, взволнованные взгляды были прикованы к лежавшему без сознания наставнику.       Подойдя ближе, Николай опустился перед ним на колени, Осаму сел рядом. Кто-то засветил лампу, огонь мазнул по серому лицу, придав краску еще не бледным губам, яркой полосе крови на них, черной струйке под носом.       - Господи, что случилось? - Прошептал кто-то, Соня снова всхлипнула, свет моргнул и закачался.       - Он еще жив, - Дазай приложил палец к жилистой шее священника, - Дышит. Рассказывайте, что случилось, - юноша достал платок и вытер лицо от крови, - И ради Бога, поставьте свечу на стол! Смотреть невозможно.       От неожиданности парень дернулся, пламя шелохнулось и едва не потухло, но подсвечник вовремя оказался на ровной поверхности.       - Сонь, кажется, ты кричала? - Николай сделал шаг к девушке, та бросилась в объятия друга.       - Он, он... - слова прерывались рыданиями, - Он задергался, - всхлип, - во сне, потом стал сильно кашлять, - милое личико уткнулось в дружески подставленное плечо, голосок скатился до тихого бормотания, - позвал... потом хрипел... я закричала.       - Коль, ты хоть что-нибудь понял? - Тихо спросил тот, что придерживал свечу.       - Ясно одно, - не выпуская плачущую девушку из объятий, громко произнес Николай, - отец Саверий сильно болен.

***

      Суета улеглась лишь к полудню, но дождь продолжал хлестать по крыльцу и окнам, с каждым часом все больше растворяя надежду увидеть солнце.       - И что нам теперь делать?       Запертым грозой в чужом доме, им оставалось только два выбора: ждать или выйти.       - А что ты предлагаешь? - Владимир одарил Якоба жестким взглядом. Тому не сиделось на месте, но, уложив отца Саверия в постель в отдельной комнате и тщательно заперев все сквозняки, дел оказалось немного - лишь поддерживать огонь в печи.       - Я оставил с ним Осаму по его же просьбе, - Гоголь спокойно вошел в комнату, и перешептывание сразу же прекратилось. Теперь он, как говорится, за старшего. Все ждут от него если не указаний, то совета, плана действий, - Он сказал, что знает здешние лечебные травы, - никто и не подумал восторженно закричать, как тогда, подъезжая к деревне, - и, когда закончится дождь, мы с ним наберем все, что нужно, а Якоб, - сидевший вполоборота мужчина тут же повернулся и посмотрел в глаза, словно говоря: я внимательно слушаю, - поможет приготовить настойки. Ты, - мальчик повернулся, встречаясь взглядом, - кажется, помогал какому-то врачу, когда был на службе у герцога.       - Всего лишь барона, - бывший чиновник скромно и добродушно улыбнулся, - Да, врач, лечивший моего господина оставил мне небольшое наследство, - пухленьким пальцем он указал на свою голову.       - Вот и хорошо, - юноша опустился на подушку и с минуту задумчиво изучал закрытые ставни, - Если дождь не прекратится к вечеру, в доме будут дежурить со светом, - спокойно сообщил он, не отрывая глаз от закрытого окна.       - Вы пойдете ночью?! - Неожиданно Софья подскочила с места и бросилась к удивленному Гоголю, - Нет! Это же опасно!       Юноша тяжело вздохнул, положил руку на маленькое плечико и устало посмотрел в испуганные глазки.       - Единственный способ спасти отца, - он запнулся и добавил: - отца Саверия - это сделать лекарства и начать лечение как можно скорее. А если ему ночью станет хуже?..       - Но мы не успеем сделать лекарства до ночи, даже если закончится дождь, - вставил слово темноволосый юноша, сидевший дальше всех и, кажется, почти уснувший.       - Верно, Часлав, - отозвался Гоголь, - но если не медлить и сделать все, как можно скорее, то мы можем успеть спасти жизнь наставнику.       - Все-таки идти в такую погоду опасно, - зашептала София, снизу вверх глядя на Николая.       - На нашем месте он бы поступил так же, - отрезал Гоголь и поднялся, - Совет окончен. Я жду полчаса. Мы с Дазаем пойдем, даже если дождь не закончится.       - Вот и шел бы он один, - прошептал кто-то в спину юноше, но дверь за ним закрылась раньше.

***

      Стрелки часов неумолимо неслись вниз, отсчитывая полчаса. Время стремительно истекало, а в душе все глубже поселялось чувство апатии и волнения.       - Ты уверен, что тебе стоит идти? - Осаму вздрогнул и оторвал взгляд от старых напольных часов.       - Один ты не справишься, - юноша печально улыбнулся, - ты даже за околицу не выйдешь.       - Я запомню дорогу, если ты расскажешь, и травы...       - Нет, - сказал, как отрезал, и снова прикрыл рот ладонью.       - Жаль будет, если с тобой что-нибудь случится, - помявшись немного, Гоголь подсел ближе к все еще кашляющему другу, поправил одеяло и обнял.       - Коль, - слова перебил очередной кашель, - отойди.       - Нет уж! - Гоголь обхватил парня за плечи и прижался, - Я хочу тебя обнять и, черт, ты совсем замерз!       - Я выходил, - юноша отвернул нахмуренное личико.       - За каким чертом? - Выпалил в затылок Николай и резко развернул чужую голову, - Я спрашиваю, зачем ты поперся на улицу?       - Проверял. На двери сорвало замок, она приоткрылась и поскрипывала.       Кажется, Николай зарычал. Вот теперь он серьезно разозлился.       - Только не кричи, ну, пожалуйста! - Улыбочка могла выглядеть красивой, если бы совсем юное лицо не портили измученность и бледность.       Если не видеть губ, а смотреть только в глаза, увидишь многое, гораздо больше, чем со всего лица вместе. Они... как два камешка, полупрозрачных, блестящих, драгоценных. Или дорогих? Сколько секунд понадобилось, чтобы в груди что-то тихо екнуло? Сколько минут он уже смотрит в эти глаза?       - Коль? - Тихо, одним дыханием вырвалось из уст, на секунду вывело из транса, или все-таки затянуло сильнее? Горячие бледные губы дотронулись до губ напротив, даже не целуя, лишь оставляя легкое касание.       - Что ты творишь? - Забыв о тишине, заорал Гоголь, едва не отскочив.       - Да-да, вам нельзя, ты не хочешь, - опустил глаза Осаму, - Извини, - совсем тихо.       - Ну, я не.. - Кажется, Дазай обиделся. Или смутился, - Мне не противно, - Только бы не оттолкнуть его! - Я просто не ожидал, понятно. И вообще, что это на тебя такое нашло?       Улыбаясь, Дазай не поднимал глаз. Доволен, что ли?       - Это всего лишь поцелуй, Коль, - уголки губ игриво дернулись, - я просто почувствовал, что хочу этого. А ты? - Поднявшиеся веки вновь открыли блестящие глаза; на ресницах дрожали капли пота. А может, слез?       - Да я, ну, как бы, да как сказать, - А что скажешь? - Ну, да, наверное, что-то и я почувствовал. - А что я мог почувствовать?!       - А сейчас? - Слабая рука легла на грудь аккурат возле сердца. Да, влюбленность - процесс, происходящий сугубо в головном мозгу, но, черт побери, только сердцу дано проявить и показать всё в этом чувстве.       Гоголь прислушался. А серьезно, что он сейчас чувствовал? Неужели лишь трепет руки больного друга? Лишь его слабость и прохладу пальцев? Наверное, еще желание защитить, помочь, не оставлять же его теперь, а то правда утопится.       - Ты ничего не чувствуешь, - спокойно произнес Дазай, убирая руку. На красивом лице на мгновение появилась печаль. лишь на мгновение.       - Чувствую, Осаму, правда чувствую, - он схватил дрогнувшую руку, прижал к себе.       Лоб горячий, губы горячие, локоть тоже, а вот пальцы ледяные. Сколько он был на улице, придурок малолетний?       - Не стоит, - губы продолжали улыбаться, и Николаю в первые захотелось застрелиться. От этой улыбки.       - Оса... - Оба подскочили от неожиданности. Отец Саверий очнулся! Слава Богу.       - Ос-саму? - От хриплого голоса наставника стало не по себе, и в голове мелькнула мысль, что он долго не продержится. Но он должен жить! Ради них.       - Я здесь, отче, - какой он бледный вблизи, только щеки пылают, - Мы оба здесь.       - Дети, - начал святой отец и закашлялся, на руке осталась кровь, - Дети мои, послушайте меня. Мне не долго осталось, я это чувствую. Нет, молчите сейчас. Я знаю, что говорю. У меня к каждому есть слова. Николай, собери всех. Я не могу оставить вас без последнего наставления.       - Святой отец, наставник! - Гоголь подскочил на месте, словно на иголку напоролся, - Отче! Вы будете жить, я вам обещаю! Мы с Осаму найдем лекарства. Дождь закончится и мы...       Легкий удар костяшками по лбу напомнил разошедшемуся юноше о светлых детских днях, когда, еще в церкви, наставник "бил" его за шалости или глупость.       - Молчи и не обещай того, чего не сможешь выполнить. Волей Бога мне дана жизнь и волей Бога она заканчивается. И я не боюсь смерти. А теперь пошевелись и приведи остальных, - он снова постучал по лбу и его сильная рука не дрогнула.

***

      - Дети мои, - Святой отец оперся локтями на подушку, оглядел собравшихся: шесть пар взволнованных и печальных глаз не отрывались от лица больного, - я хочу оставить вам свои последние слова, ибо больше не могу ничего для вас сделать.       Тяжело подвинувшись, он приподнялся повыше и оглядел всех снова.       - Соня, - хрипло позвал он, - пойди ко мне. Вот так, сядь рядом, - горячая рука накрыла хрупкую ладошку, - Я уже говорил, что хочу обвенчать вас с Владимиром, но теперь мне это не удастся. Но я все же желаю, чтобы ты стала его женой. Ну, что ты опустила глазки? Я знаю, что делаю, но, - тут выражение его лица изменилось, стало жестким и глубоко печальным, а голос на секунду сломался, - но я не повторю ошибок прошлого, - и опять в глазах засветились искорки отцовского тепла, - Это не предсмертный указ, это всего лишь просьба, дочь моя. И мне бы хотелось, чтоб вы выполнили ее.       Всхлипнув, девушка согласно покачала головой, поднялась, вытирая слезы.       - Хорошо, святой отец, я выполню вашу просьбу.       Она отошла, уступая место своему нареченному.       - Владимир, - пальцы с силой сжались на юношеском запястье, резко притягивая к себе, - усмири свой нрав, он не к чему хорошему не приведет. У тебя сильный и властный характер, сын мой, но ты не отличаешь власть от силы. Твоя стихия заливает всех вокруг, - он постучал пальцем по сердцу юноши, - Замечай тех, кого любишь, и защищай их. Будь сильным и стойким, но не ломай и не подавляй.       Пальцы разжались, выпуская руку.       - Это всё. Якоб.       - Святой отец, - полное тело рухнуло на скрипнувший пол.       - Возвращайся в город, когда будет возможность. Там, среди людей, твои познания окажутся кстати. Применяй их во благо других, но не забывай о себе самом. Тот, кто творит добро во вред себе - глуп и забыл, что Господь и ему жизнь даровал, ему для самого себя.       - Я уже подумал об этом, отец Саверий. Я доведу ребят туда, где мы будем в безопасности. И тогда я отправлюсь дальше - в Китай. Там, говорят, бушуют болезни.       - Верно, сын мой, - Якоб вздрогнул, когда тяжелая рука хлопнула его по плечу, и поднялся.       - Часлав, подойди, - худенький юноша робко шагнул вперед, - ты добрый мальчик, мой милый. Ты умный и преданный. Ну-ну, не смущайся, я говорю правду. В том-то и беда твоя, что ты излишне скромный. Запомни, сказать что-то позволено каждому. Даже перед старшими. Не бойся себя, я ведь знаю, как быстро и точно работает твой ум. Так не бойся его, не подавляй. И не позволяй другим подавлять себя. Никогда. Обещаешь мне?       - Да, святой отец, - в темных глазах вспыхнула решимость и твердость. Жаль, что она так быстро потонула в уступчивой мягкости, занявшей ее место.       - Осаму Дазай, тебе одному я не могу дать совет. Ты сам выбираешь свои пути. И сам решаешь, что делать, - "Неисповедимы пути твои, Господи" - пронеслось в голове у Николая, - Подсказки от меня тебе не нужны, мой друг. Но послушай. Присядь. Молодец, - Отец Саверий с трудом и не без помощи Дазая сел на кровати, - Внушить тебе о грешности самоубийства у меня не вышло, - юноша предпочел не обратить внимания на раздавшиеся со стороны собравшихся ахи, - Ты, друг мой, волен делать, что хочешь, но жизнь тебе уже дана, - он притянул его к себе за голову и произнес в самое ухо, - и не смей обрывать ее раньше времени.       - На все воля Господа, - тихо ответил Осаму, позволяя прижимать свою голову, - И Его воля лишила мою жизнь смысла, святой отец.       - Подумай, юноша, - голос снова захрипел, предвещая кашель, - отнято ли у тебя то, о чем ты говоришь, или все-таки нет. Подумай. И найди.       - Хорошо, святой отец, - совсем тихо, - И спасибо вам.       Поддавшись порыву чувств, Осаму бросился в объятия своего наставника, сжимая в своих.       - Спасибо за всё.       - Ну-ну, не на всегда прощаемся. Я прожил не святую, но и не грешную жизнь. Я надеюсь на это. И я верю, что вы, дети мои, - он выпустил парня из своих рук, - вы, дети мои, проживете жизнь достойно.       Повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Отец Саверий печально глядел на стоящего у стены Николая, словно решая, что говорить, взвешивая слова.       - Юноша, подойди, - он махнул рукой, подзывая к постели, - Когда ты родился, я взял тебя к себе, обучил и воспитал.       - Да, отче, - он едва удержался, чтоб не плюхнуться на колени и не схватить за руку,       - Вы заменили мне отца и мать.       - Но знаешь ли ты, что вынудило нас к этому? - Святой отец тяжело повернулся на кровати, - Не знаешь.       Николай печально помотал головой.       - Они не любили меня? Умерли? Пропали? Были казнены?       - Хватит, не гадай. Мать любила тебя, любила больше, чем себя. И отец любил. Но злые люди, - тут он опять начал кашлять, сухой хрип вырвался из горла, - Коль, - рука сжалась в кулак, пряча окровавленную ладонь, - если хочешь знать про свое прошлое, найди мой дневник, он в церкви, в моей келье. Там всё, что тогда произошло. Прости, - он снова захрипел и тяжело опустился на кровать, - я не успею тебе рассказать. Дай свою руку, вот так, спасибо, - частое дыхание превращало слова в сип, ладонь сжималась так слабо; неужели конец настолько близко? - Вы останетесь моими учениками, у вас остаются мои слова. Это все, что я могу вам оставить.       Последнее слово оборвалось, веки сомкнулись, в последний раз дернулись окрашенные кровью губы. Отвернулась всхлипнувшая Соня, прижалась к обнявшему ее Владимиру. Осаму печально опустил голову, пряча глаза под челкой. Скрипнули половицы: кто-то переступил с ноги на ногу. В глазах всех читались боль, страх и смятение.       - Пусть тот мир встретит тебя светом, - проронил Гоголь, поднимаясь с кровати, - В этом светом был ты, отец.

***

      - Ты уверен, что не останешься? - Якоб опирался боком о стену, казалось, ему трудно стоять на ногах без опоры, - Там не безопасно.       - Спасибо, - на глаза просились слезы, но впереди лежал путь не для слабого мальчика, не способного их подавить, - мы столько лет были вместе, но теперь, - он умолк.       Что теперь? Что ему надо идти в одиночку? Так это не верно - он уйдет не один. Что их развела судьба? Но тогда это прозвучит так, будто их связывал лишь учитель, а это тоже неверно. И что сказать?       - Ты хочешь найти иной путь, юноша, - Якоб тяжело оторвался от поддерживающей его стенки и прошагал через комнату, - Пусть Бог поможет тебе в этом и не оставит в беде.       Он протянул руку и крепко сжал ладонь Николая.       - Спасибо еще раз, Якоб. Мы с тобой друзья, не смотря на что.       - А кто бы сомневался? - В глазах засветился лукавый огонек, - Ну, пусть судьба сведет нас снова, если нам это понадобится.       Бывший чиновник бароновского двора от души хлопнул парня по плечу и вышел, прикрыв дверь.       ­- Ты готов, Осаму? - Николай повернулся к сидевшему на подоконнике другу. Тот вглядывался в расходящиеся по небу тучи. Гроза прошла, ветер давно перестал трепать несчастные деревья. Только моросящий дождь напоминал о недавней буре.       - Готов, готов, - буркнул парень, не отрываясь от зачаровавшего его вида. Какое у него, однако, здоровье. Всего несколько дней прошло, а от кашля и следа не осталось - Ты так торопишься...       - А ты нет? Я не хочу встретить солнце на крыльце, иначе до ближайшей деревни не дойти, - печаль, тенью легла на юное лицо Дазая, - Эй, - Николай шагнул ближе, - Дружок, - руки легли на плечи, разворачивая к себе, - ну, что ты? Ты же не станешь плакать? - Губы предательски дрогнули, - Он бы не хотел наших слез, - которые, похоже, вот-вот вырвутся наружу.       - Коль, - ледяные руки обвили его шею, - я... - ну вот, теперь снова хочется плакать, - я не должен был... - Гоголь сел рядышком, успокаивающе обнимая друга, - я не оправдал его слов.       - Ну, это тебе еще предстоит сделать, - Николай продолжал прижимать льнувшего к нему парня, поглаживая по голове, - Ты... Ты про самоубийство? Так кто ж тебе теперь разрешит этой ерундой заниматься? - Осаму опустил головку на чужое плечо, удержав всхлип, - Как будто я отпущу тебя, ну, в самом деле! Все! Успокаивайся. Нам скоро идти.       Какое-то время Осаму продолжал обнимать своего друга. В теплых рука он чувствовал покой. Теперь у него есть друг, который не оставит, Дазай это понимал. А дальше что? Жить захочется?       Нет, он не плакал. Слезы давно высохли от одиночества, в душе наравне с сочувствием поселилась жестокость. Правда теперь что-то в ней растаяло и растеклось со смертью учителя. И придется снова собираться в комок. Ради Николая, ради того, чтобы их путь не стал болью.       - Всё? Все хорошо? - Гоголь погладил юношу по голове, - Можем идти?       - Да, конечно, - он поднялся, - я только сделаю кое-что напоследок.       Улыбнулся и зашагал к выходу. Остановившись лишь на секунду, обернулся: Николай стоял у собранного рюкзака и проверял вещи. Повернувшись обратно, юноша взялся за ручку и получил дверью по голове.       - Коля, вы уезжаете! - Влетевшая в комнату девушка видела перед собой лишь Николая, - Как ты мог ничего не сказать мне?! Как ты можешь меня бросить!       - Ты в порядке? - Волосы рухнувшей в его объятия девицы лезли в глаза, закрывая обзор, - Очень больно?       - Да нет, не очень, - Дазай оторвал от лица руку, закрывающую место удара, на коже виднелась кровь, - М-да. Затянется к вечеру, как думаешь? - Он поднял лицо, глядя на друга. Ответ прочитался по его недовольной гримасе.       - Ой, прости, пожалуйста! - Девчонка озадаченно пялилась на дело рук своих, - Я не специально.       - Уж в этом я уверен, - усмехнулся парень, - Причин лишать меня жизни или, по крайней мере, головы у тебя, кажется, нет.       Юное личико залилось краской и отвернулось, вжимаясь в грудь другого.       - Коленька, ты правда уезжаешь? Совсем один? Но ты же там пропадешь, - голубенькие глазки смотрели с мольбой, как два топазика в прозрачной воде - вот-вот заплачет, - А как же...       Он не дал ей договорить. Обхватил ладонями пылающие щеки, приблизив к себе. На топазы, кажется, кто-то пролил немного солнечного света, ибо глаза ее засверкали от сдерживаемого возбуждения.       - Соня, радость моя, послушай меня. Я уеду, это правда. Стой, не смей плакать. Если ты волнуешься, то могу уверить - с нами точно всё будет хорошо, - глаза девушки на мгновение озарились гневом, голова дернулась, явно стремясь одарить этим взглядом Дазая, но Николай удержал её, - Да, мы едем вдвоем, но я не могу взять тебя, уж прости.       - Н-но зачем тебе ехать? - Голос дрожал, губы тоже, ну, что с ней прикажете делать? Не соглашаться же.       - Я так решил. Для себя самого. Пойми, - провел пальцем по лицу, убирая волосы, - тебе лучше будет, если ты пойдешь... не со мной. Я не люблю тебя, да и ты тоже. И жизни у нас с тобой разные. Тебе со мной будет плохо. Не качай головой, я знаю, что говорю.       - Ты повторяешь слова отца? - Как же часто они забывают добавить "Саверия", - Ты говоришь, как он!       Гоголь усмехнулся, не зная, радоваться ему или отрицать.       - По-моему, это похвально. Ведь он учил нас для этого, - Вмешавшийся в столь трогательную сцену Дазай отстранился от стены и сделал несколько шагов к забывшей о его присутствии паре, - Ты согласна? - Все-таки он получил двумя горящими топазами в лицо.       - Да, - выдавила девушка, но тут же отвернулась и, обхватив руками шею Николая, притянула его к себе, - Если ты не будешь со мной, - зашипела она, притягивая к самым губам, - я наложу на себя руки.       Сильная, не оттолкнуть так просто. Ручка юной девушки сжала волосы не то, чтобы до боли, но прядь вырвать можно. Едва Николай сообразил, что происходит, губки жадно впились в его. От удивления распахнув глаза, Гоголь подался назад, пряди на затылке натянулись, запутавшись в тонких пальчиках. Она даже не целовала толком, просто не отпускала от своих губ. Сама наивность. То есть невинность.       - Хе, - Осаму обернулся, поджал губы. Человек в проходе молчал и, подперев голову рукой, смотрел на "целующихся".       Вырвавшийся наконец из цепких пальчиков Гоголь поднял голову, глядя на "помешавшего". Соня открыла закрытые от поцелуя глазки, затрепетали реснички, и оторвала свои прекрасные голубенькие топазы от покрасневших губ предмета своей безграничной любви. И... уловив обалдевший взгляд, обернулась.       О чем тут же пожалела, вжалась в тело перед собой, словно ребенок, укрывающийся одеялом, когда за дверью ночью послышались ну очень страшные звуки.       - Сонь, - позвал ее из коридора Владимир, - Иди ко мне, - властно, но мягко звучали теперь его слова. Он не настаивал, но просил.       - Прости, - пискнула изменившая невеста, отворачиваясь к любовнику, - Мне жаль, - снова всхлип. Да когда же закончится эта коми-трагедия?       - Раз жаль - иди к тому, кто зовет, - подал голос Дазай, - и оставь того, кто не примет.       Наконец брызнули слезы. С силой толкнув Николя в грудь, она бросилась бежать, вывернула руку попытавшемуся остановить ее жениху. Прозрачные капли стекали по щекам, ладонь, прикрывающая глаза, намокла, но девушка продолжала бежать, не сдерживая рвущиеся чувства.       Черт возьми, вот зачем было так резко? Где-то далеко хлопнула дверь, не та тяжелая входная, а намного тише. Прекрасно. Теперь в доме покойного священника лежит и плачет маленькие разбитое сердечко. Просто замечательно. Лучший исход просто.       - Я пойду успокою ее, - выдохнул Владимир, - Учитель прав, мне стоит стать сдержаннее, пока я не сгубил нас обоих.       Развернувшись, парень быстро направился прочь нервной, неровной походкой. Такая обычно свойственна людям или раздраженным, или расстроенным. Николай надеялся на последнее.       - Пойдем, - шепнул Дазай, - сейчас самое время.       Пялясь вслед удаляющемуся другу, сопернику, брату, хоть и не по крови, но по отцу, Николай согласно закивал головой. А потом, словно очнувшись, кивнул еще раз, уже решительно.       - Да, надо идти. так будет проще.       - И вот еще что, - стоя уже в конце коридора, Владимир обернулся, - Хоть и был во всем самым первым, Гоголь, к тебе я ее не отпущу, - придавая своему голосу как можно больше драмы, произнес юноша, - Не вздумай об этом и мечтать, - и высокомерно вздернув голову, посмотрел а-ля свысока.       Николай улыбнулся.       - Сделай так, чтобы она забыла меня.       - Увы, не смогу, - излишне надменное лицо слегка оттаяло, - друзей не забывают.       - И не забудут, - в глазах обоих серьезность смешалась с теплом и печалью. Они расставались навсегда и оба это понимали.       - Берегись, - в резко сказанном слове должна звучать угроза, которой не было и в помине. Лишь дружеское прощание, после которого скрылся за углом эгоистичный враг, понимающий товарищ, долговременный спутник в пути. Скрылся навсегда.       - Идем, Коль, - теплые руки легли на плечи, привлекая внимание к карим глазам, смотрящим так уверенно, воодушевленно, так успокаивающе, - нам нужно выйти до рассвета.