Пандемия

      - Так, все готово. Осталось только дождаться концентрата, это займет всего несколько часов, - Николай устало улыбнулся. Час на установку оборудования, два - на расчеты (учитель предусмотрел все, даже формулы в дневник записал, только вот количество реагентов и материала пришлось высчитывать для тела индивидуально), в которых юноша доходил до удивительной точности. А еще час они оба мучились, отдирая засохшие химикаты от склянок (Гоголь молился, чтобы они не приобрели никаких побочных-губительных свойств). Но теперь все было готово, и они наконец могли отдохнуть.       Взяв со стола дневник, Николай уселся на диван поближе к своему другу.       - Давай посмотрим, а? - Довольный, как кот, ну что с ним поделаешь? - Я так давно хотел это сделать! Там, должно быть, так много интересного! - Гоголь восторженно раскрыл тетрадь, наугад пролистал страницы, остановился на одной из них. На ней в половину листа красовалось изображение какой-то церкви. Даже нет, чего-то побольше. Роскошное здание величественно возвышалось над водной гладью. Судя по всему, оно находилось на небольшом острове посреди реки, а вдали, ближе к горизонту, темными пятнами стояли дома. Был или вечер, или утро, и резные детали отбрасывали длинные четкие тени, можно было разглядеть каждую фигуру на фасаде.       - А я знаю, что это, - восхищенно протянул Достоевский, медленно провел пальцем по одной из арок. Гоголь украдкой взглянул в лицо юноши и в сердце что-то сильно ухнуло, когда тот поднял на него глаза. В них читалась и печаль, и грусть. Что-то было в них такое, от чего поэты не спят ночами, глядя в одиночестве на луну. Так смотрят женщины, вспоминая себя в девичестве. Так смотрят на свое безвозвратно ушедшее прошлое. Так, наверное, смотрел когда-то сам Гоголь, вспоминая наставника и друзей.       Фёдор опять опустил глаза, рассматривая рисунок. Две больших, немного грубых колонны, от которых здание казалось слегка приземистым, сходились вместе тремя арками, украшенных мелкими скульптурами (их было и не разглядеть совсем, лишь силуэты. Вместо привычных куполов с крестами крышу заменили прямые две прямоугольные башни, за которыми острой иглой взмывал в небо шпиль. Но самым красивым Николаю показалось окно. Огромное, непривычно круглое оно распустившейся розой украшало здание, создавая на половину романтичную, наполовину жутковато-торжественную картину.       - Это Нотр-дам де Пари, - трепетно произнес Фёдор, не отрывая глаз от тетради, - Собор Парижской Богоматери. Это во Франции, - и добавил едва слышно: - Не знал, что наставник был в Париже.       - Красиво. - Теперь Гоголь глядел только на друга, - И ты видел такую красоту в живую! Собственными глазами. Как же он должен быть прекрасен, этот собор, в лучах солнца!       - Ага, только шпиля нет, - Фёдор ласково провел пальцем по тонкой игле, - В настоящем Соборе этого нет.       - Хм, как по-моему, - Николай оценивающе посмотрел на рисунок, - без него было бы не так... романтично.       - Да, думаю, Нотр-дам бы не помешало такое украшение.       - А окно похоже на розу! - Вдруг выпалил Гоголь, - Очень похоже! Оно же красное, да? Должно быть красное, - юноша чуть ли не с мольбой посмотрел на друга.       - Нет, увы, там темно-фиолетовые стекла, - вздохнул Фёдор, - Но, хм, ты знаешь, оно так и называется "окно-роза". Это неотъемлемая часть готики.       - Часть гот-чего?       Тяжело вздохнув, Достоевский поднял взгляд к потолку.       - Готика - это католический стиль в архитектуре. Арки, окно-роза, все эти иглы, шпили, химеры - все это обязательно для любого храма, собора в католичестве, - он перевел взгляд на парня, - Ты же знаешь, что такое католичество?       Юноша медленно кивнул, посмотрел на Собор, затем снова на друга.       - Отец Саверий нам говорил, что такое католичество. И многое другое тоже рассказывал, но... - он снова посмотрел в тетрадь, - Федь, а что такое хим... хим-меры?       Рассмеявшись, Фёдор указал пальцем на маленькую, едва заметную полоску на краю одной из башен.       - Их отсюда почти не видно, но это такая скульптура, черт, как бы тебе объяснить?.. Вот, смотри.       Тяжело поднявшись, юноша взял со стола кусок бумаги и огрызок угля и вернулся к дивану. Быстрыми движениями он набросал очертания чего-то, очень смахивающего на обезьяну, но только с оскаленной клыкастой мордой. А затем длинными полосами изобразил что-то, что эта тварь изрыгала из этой самой морды. А рядом, работая уже чуть усерднее, прорисовывая шерсть и лапы, нарисовал длинное козлоподобное нечто, еще более отвратительное, но уже, слава Богу, ничем не блюющее.       - Вот, как смог. Это химера, - он указал на длинное тощее чудо, которое, судя по рисунку, сердито било лысым хвостом воздух, - Это словно означает что-то вроде "маленькая коза".       - Маленькая коза? - Недоуменно повторил Гоголь, с отвращением вглядываясь в рисунок.       - Маленькая коза, - повторил Достоевский и цокнул языком, - Н-да, художник из меня, конечно, посредственный. А это, - он перевел палец на обезьяну. Лапами она подперла подбородок и блевала своей мутной жижей, и, похоже, ей это даже самой надоело, хотя и не вызывало отвращения. В отличии от смутившегося Николая. Он кривился, но послушно рассматривал рисунок, - гаргулья. Это водосток, и слово...       - Только не говори, что оно означает "блюющий грязной водой", тогда меня точно вырвет, - Гоголь так сморщил лоб, что было видно - не шутит.       - Не совсем так, - усмехнулся Достоевский, - но близко. Это слово ономоэпическое. То есть означает звук, - пояснил Фёдор, видя озадаченно-офигевшее лицо друга, - который издает этот предмет. Сам представь звук, как если бы ты набрал в рот воды и начал булькать.       Юноша опешил, а потом рассмеялся.       - Да уж, не самые приятные украшения у этой, как ее.       - Готики, - подсказал Фёдор.       - Ага. Надо ж такое придумать... Но Собор красивый, - он любовно провел по странице. Улыбку сменила печальная задумчивость, - Знаешь, наставник говорил мне, перед смертью, - он судорожно сглотнул, отгоняя непрошеные воспоминания, - что в дневнике есть, ну, записи о моем прошлом. И он, ну, понимаешь, просил меня, перед смертью, - юноша вздрогнул, когда холодная ладонь накрыла его руку, а пальцы сжали теплую ладошку, - он сказал, что я должен прочитать об этом сам, - и добавил тихо: - Он не успел рассказать при жизни.       Достоевский долго молчал, Гоголь тоже не решался ни заговорить, ни шевельнуться, лишь сжимал ледяную руку парня в своей.       - Тогда это нужно прочесть, - выдохнул Фёдор, потянулся к столу и подал тетрадь.       - Угу, - буркнул юноша, принимая заветную вещь.       - Только, милый, - неожиданно Достоевский прикрыл тетрадь, словно отрезая к ней доступ,       - помни: о чем бы там не говорилось, что бы тогда не произошло, - Фёдор приблизился к дорогому лицу, - я люблю тебя. И всегда буду любить, кем бы ты ни оказался.       Вместо ответа юноша притянул его к себе и поцеловал в холодные губы. (Черт, его то в жар, то в холод бросает, подумал Гоголь, надо скорее приготовить противоядие)       - Я тоже очень люблю тебя, радость моя. И ничто не изменит этого.       Открыв и немного полистав, Николай трепетом обнаружил, что нашел нужное ему место. Самое начало длинного текста, написанного очень мелким ровным почерком, было помечено светло-красными чернилами: Николай Гоголь. Дальше уже обычными черными буквами стояла дата 3 мая 16** года. То есть почти 23 года назад.       - Сегодня утром скончался Василий Гоголь, оставив в этом мире жену и маленького сына, - бледный Николай сглотнул и ровным голосом продолжил: - Перед смертью он просил меня забрать их под свое крыло и заботиться об этой одинокой семье. И я не могу отказать умирающему в его последнем желании - это грех.       Дальше была пустая строка с маленькой кляксой. Такое чувство, что у того, кто держал перо, сильно дрожали руки. Текст начинался с нового абзаца:       - Но на самом деле все было не так. То, что произошло сегодня ночью, будет предано забвению, но только не на этих страницах.       Дрогнувшей рукой Николай взялся за страницу, приподнял ее, положил обратно.       - Истинные события будут изложены только здесь. В эту ночь...

***

      - Позови священника. Отца Саверия.       - Так скоро? Неужели уже конец?        Женщина в кухарском фартуке стиснула ухо мальчика-слуги и сильно потянула:       - Заткнись и пошевеливайся.       - Ай-ай-ай, не бейте! - Заверещал тот, вырываясь из цепкой хватки, - Сама-то! - Высунув язык, мальчишка увернулся от замахнувшейся на него руки и побежал прочь. Но до двери добежать не успел. Она бесшумно отворилась, и в комнату вошел тот, кого ждали.       - Святой отец, - молодая девушка поспешила коснуться губами руки священника, - Мы думали за вами послать. Мой муж, он...       - Не отправится в мир иной, пока его не спровадят со всеми почестями, - в хриплом голосе, что раздался со стороны кровати, звучали нотки неподдельного веселья.       - Да кто ж тебя отпустит, - губы священника тронула мягкая улыбка, но глаза полнились печалью.       - Уж точно не ты.       Он попытался подняться и пожать руку.       - Эх, что-то я себя неважно чувствую, - отшутился он, а на глазах жены выступили слезы.       - Еще бы, - святой отец не сбавлял шутливого тона, подражая веселости старого друга, - что думаешь делать на рассвете? - Спросил он, зная, что ему ответят.       - Пить вино под лучами солнца и жрать жареную курицу, - и он расхохотался почти здоровым смехом. От этого хохота улыбнулась даже Мари.       - Ничего, зато от нас отдохнешь, - Саверий сел на кровать и, как бы между прочим, проверил пульс, - Мы еще успеем тебе надоесть за целую-то вечность.       - А, - отмахнулся тот. Одного взгляда этих глаз достаточно: верная любимая жена тут же оказалась рядом.       Оставив невесомый поцелуй на ее руке, которая, стоило ее опустить, упала на кровать.       - Мне грустно оставлять вас здесь, - его рука ласково поглаживала ее хрупкую кисть, - И у меня есть последние слова вам. Так сказать, вместо исповеди, - он снова усмехнулся.       Говорил он долго. Про своих друзей, про то, что ему почти ни капельки не страшно отправляться по одностороннему билету в бессрочный отпуск. Про то, что он хотел бы видеть из окошек на самом верху. Ну, или из глубоких колодцев, - он опять усмехнулся, как-то даже слишком жестко.       - И твой ребенок, Мари, - он ласково стиснул ее запястье. Говорил он, впрочем, все так же спокойно и не торопясь, словно времени у них - вагон и пара маленьких тележек. От этого тона слова о том, что это их ребенок, ледяным комом застыли у нее в горле, - сделай с ним что-нибудь. Но чужие отпрыски мне в наследниках не нужны, - последние слова он произнес тоном строгого учителя, в очередной раз объясняющего ленивому ребенку урок.       Мария подскочила с места. На ее лице читались ужас, удивление и непонимание.       - Что ты такое говоришь? - Едва сдерживая крик, говорила она, - Как тебе такое в голову могло прийти?! - Не выдержав, женщина разревелась, бросилась в объятия мужа. Тот успокаивающе погладил ее по спине.       - Не плачь, милая, не плачь. Просто отдай ребенка, не упрямься.       Но тут она выскочила из его рук. На несколько секунд она, казалось, перестала даже дышать, потом, овладев собой, слабо прошептала:       - Откуда у тебя эта мысль? С чего ты взял, что он не твой?       - Да как же... - начал он.       - Я любила тебя все эти годы. И сейчас люблю, как прежде, - он снова попытался противоречить, но Мари продолжала все так же слабо: - Это твой ребенок. Я за это душу могу отдать, - при этих словах она выпрямилась уверенно, но без презрения, подняла голову, - Он будет расти со мной.       - Действительно, - вмешался старый друг, - с чего ты взял, что он не твой?       - Я это чувствую, - туманно ответил тот, - И я не потерплю, - теперь он повысил голос, - чужого в моем доме!       - Милый, послушай меня, - женщина упала на колени, ее голос дрожал, - в тебе сейчас говорит болезнь, - трясущейся ручкой она поднесла его ладонь к своему лицу, - это ее ты чувствуешь, любимый. В здоровом состоянии ты бы никогда этого не сказал.       Конвульсивным движением муж вырвал у жены руку.       - Голова у меня в нормальном состоянии, - его губы скривились в неприятной усмешке, - И я знаю, что говорю.       - Но зачем тебе это? - Плача, прокричала Мария, - Я не отдам моего сына!       Быстрым движением она поднялась на ноги. Длинное платье колыхнулось, едва не запутавшись в ногах. Быстро, крупными шагами, словно бежала по лесу, пересекла комнату, схватила ребенка на руки и прижала к себе. Секунду, две, все молчали. Мария будто онемела. Из ее покрасневших глаз двумя ручьями текли слезы.       - Я не отдам моего сына! - Неожиданно прокричала женщина. Голос ее сорвался, она разрыдалась и выбежала из комнаты, продолжая прижимать мальчика к себе.       Не зная, что сказать, не в силах остановить убежавшую жену, Василий молчал. Молчал и Саверий. Он, в отличии от мужа, считал иначе: сейчас нужно позволить ей убежать, иначе быть беде.       - Нет, - звонкий низкий голос в комнате умирающего звучал неестественно, даже пугающе, - нет, друг мой, ты не прав. Ты же послушаешь старого друга? - Отец Саверий повернулся к другу. Он смотрел строго, с укором. Во взгляде Василия читалась жалость, - Не прогоняй младенца. Это дурное дело, нельзя грешить перед смертью, - по своей привычке он опять мешал церковную речь с мирской.       - Да разве же это грех?! - Вскрикнул тот, всплеснув руками, будто удивлен какой-то глупостью, - Грех ли указать на свое место?       Глубоко и долго вздохнув, Саверий продолжал спокойным, наставительным тоном:       - Грех - отнимать младенца у матери, и грех - оставить дитя сиротой. Ты этого хочешь?       - Отнюдь, - скрипнуло кресло. Доселе молчавший гость, о котором в пылу спора все позабыли, опустил ногу с колена и закинул другую, - Мой друг имел ввиду совершенно иное.       Этот спокойный тон, голос, в котором сквозила улыбка, манеры, насквозь пропитавшиеся светской учтивостью и элементарным подхалимством. Весь вид этого молодого человека почти всегда вызывал лишь одно желание: ударить по голове, желательно чем-нибудь потяжелее.       - Как по-моему, вы хотели сказать, - обратился он к застывшему больному, - что не дело оставлять в своем доме не своего наследника. А, простите за прямоту выражения, перед смертью нужно закончить свои дела, и закончить как следует.       - Верно-верно! - С искренней благодарностью воскликнул умирающий, - Я именно это и хотел сказать. Право, не стоит совершать такую опрометчивую глупость, когда исправить ее не останется времени, - с укоризной сказал он своему старому другу.       Еще раз глубоко и тяжело вздохнув, Саверий продолжил:       - Должны же вы оба понимать, что мальчик останется без семьи, без любящей матери.       - Но гораздо хуже будет, - без малейшей заминки ответил гость, - дать испортить фамилию и честь семьи чужаком.       - Да приемный ребенок, воспитанный, как родной, сделает честь любой семье! - Сорвавшись в крик, священник со всей силой стукнул кулаком по тумбе.       Сидя совсем близко, Василий дернулся, поморщил нос и недовольно повел плечами. Гость даже не пошевелился в своем кресле, лишь угрюмо свел брови, словно делая одолжение своим молчанием.       - Как бы то ни было, - продолжал Саверий тоном спокойным, но предельно мрачным, почти обреченным, - нельзя прогонять ребенка. Пойми, Мари любит тебя, она бы никогда не могла зачать от другого, - при этих словах Василий снова сморщился, будто его только что заставили проглотить целый литр лимонного сока, - Это твой ребенок. И сомнений в этом нет и быть не может. А теперь послушай, если прогонишь мальчика, твоя душа возьмет на себя большой, ужасный грех. Подумай, как больно ты сделаешь обоим. Подумай о любящей тебя жене, ей какого сейчас? А станет еще хуже!       - А теперь послушайте вы, святой отец, - лицо гостя стало жестоким, - умирающий человек вызвал вас на последнюю беседу, исповедь, если хотите. Не перебивайте, прошу, - вскинул он руку, едва заметив, что святой отец раскрыл рот, - И вы, не сочтите за дерзость, заставляете человека на смертном одре изменить свое последнее желание. - И добавил с довольной полуулыбкой: - И если мне не изменяет память, последнее желание благопристойного человека необходимо выполнить, если оно, разумеется не выходит за рамки закона.       - Оно выходит за рамки законов морали, - процедил священник, - И почему вы, Жорж Дантес*, так яро защищаете эту мысль? - И добавил уже спокойнее, повторяя насмешку оппонента: - Вы приложили к этому руку?       - Могу вас уверить: ни в коем случае, - Дантес даже приложил руку к сердцу слишком уж игривым жестом.       - Тогда зачем вам все это надо? - Суровость вновь засквозила в тоне священника. Он смотрел на этого человека мрачным, полным ненависти и презрения взглядом. Смотрел долго, будто стараясь понять, что хочет этот "старый друг" в этом доме, где вот-вот произойдет беда.       - Чтобы уберечь вас всех, разумеется, - ответил он таким удивленным тоном, словно его спросили, сколько будет 2+2. - Вы, святой отец, - тут он посмотрел с легким укором, - лучше меня знаете, что последнюю волю нельзя нарушить.       - Да и не так многого я прошу, - вскинулся Василий, - Верно, месье?       - Разумеется, - уверил его Дантес.       Одарив молодого человека презрительным взглядом, святой отец медленно повернулся к своему другу.       ­- Это твой сын. Прогонишь его - вырвешь половину души у любящей тебя жены. Это будет непоправимо.       - Кстати о Мари, - ласково добавил гость, - ей стоит подыскать кого-нибудь достойного, иначе девочка останется без защиты.       - Ну, - досадливо сморщив нос, протянул умирающий, - об этом пока еще думать рано.       - Конечно рано, - без малейшей заминки согласился Дантес, - Я это так, к слову.       Сжав руки в кулаки, не сдерживая во взгляде ни крупицы гнева, святой отец смотрел в глаза этому молодому человеку. Он хочет ее, а вместе с ней и деньги, думал он. И эта гадина не перед чем не остановится. Жорж Дантес, казалось бы, растолковал этот полный праведного гнева взгляд верно, но слова его шли в разрез с подобной мыслью:       - Пожалуйста, не злитесь на меня, - обратился он, сменив тон. Теперь в его голосе слышалась печаль, даже извинение, - Я не хотел сказать ничего дурного ни о Мари, ни о вас, - он едва заметно кивнул благодарно пялящемуся на него Василию, - Но женщине нужна защита, ведь охотников за деньгами много. Кто-то может попытаться воспользоваться ее одиночеством.       - И первый в этом списке негодяев стоите вы! - Бесцеремонно, слишком громко проговорил священник.       - Вижу, моя компания здесь не желанна, - на молодом, смазливом лице отразилась грусть, - Что ж, буду счастлив увидеть вас завтра, мой дорогой друг, - он поднялся, манерно поклонился хозяину, кивнул святому отцу, - Надеюсь, до свидания.       И вышел, тихо прикрыв дверь.       Опять повисла тишина. Отец Саверий не находил нужных слов, у отходящего на тот свет пропало желание исповедоваться. Губы священника сжались в тонкую полоску, он был бледен, а во взгляде яркими огнями сменяли друг друга боль, ненависть и страх.       И когда он снова заговорил, голос его был хриплым и слабым:       - До того, как тебе откроются врата, я надеюсь, на небесах, верни жену, оставь своего сына в доме, позволь ей простить тебя.       На этом он поднялся. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся, пристально поглядел в глаза съежившегося на кровати друга, и сказал уже окрепшим голосом:       - Иначе, как по-моему, твоей душе у Бога не место.       И прежде, чем ему успели возразить, закрыл за собой дверь.       - Мари! - Женщина вздрогнула, когда он вошел, прижала ребенка еще крепче.       - Святой отец, - она привстала, но он махнул рукой и сел рядом, - Что произошло после... Что он решил? - Глаза, прикрытые влажными трепещущими ресницами, смотрели отстраненно, но в то же время в них теплилась надежда и какая-то сила. Сила человека, у которого пытаются отнять всё.       Взяв маленькую ручку в свою, старый друг долго молчал. Она смотрела на него со сдержанным волнением и страхом, он смотрел в пол перед собой, плотно сомкнув губы. Наконец он заговорил.       - Милая, - Саверий повернулся к ней, поймав мелькнувший во взгляде огонек, - Мари, Жорж Дантес делал тебе предложение?       Вопрос, похоже, прозвучал "в лоб", и Мари замялась. Отведя смущенный, полный раздражения взгляд, она ответила стене напротив: да.       - Я так и думал, - она резко повернула к нему изумленное личико и хотела что-то сказать, но Саверий продолжил, - Твой муж достаточно умен, чтобы не идти ни на чьи уловки, но болезнь скосила не волю его, а рассудок. Я еще в самом начале видел, как распухала его голова, хотя сейчас она и вернулась к нормальным размерам. Скорее всего, - он крепче сжал горячую ручку, - мозг пострадал в первую очередь и безвозвратно. А Дантес только воспользовался его болезнью.       Она смотрела, широко раскрыв глаза, надежду в которых сменил страх, а он все также сжимал ее ручку в своей, говоря спокойным, печальным голосом. - Как я понял, Дантес хочет не только твоей руки, друг мой, но и наследство, которое перейдет ему и его детям. - На некоторое время он замолчал, затем продолжил, - Он сделает тебе предложение, - при этих словах она встрепенулась, словно птица, услышавшая выстрел, - Он будет добиваться тебя, готовься.       - Я не соглашусь, - прошептала женщина, крепче прижала к груди головку мальчика. Его светлые волосенки золотистым полукругом налипли на лиф ее платья. Похоже, нимба действительно достойны лишь дети, - Не соглашусь, ни за что.       Ее голос совсем сник, а голос друга как раз набрал силу.       - Я верю в твою стойкость, милая. Никакие его козни не доберутся до твоего сердца. А теперь послушай еще вот что. Пока ты одна, вы оба в опасности. Пока ты вдова, Дантес пойдет на все, что угодно. Через год, когда закончится срок траура, тебе нужно выйти замуж. Мари, ты молода и очень красива. Ты можешь полюбить и станешь любимой. Подумай об этом, милая. Хотя бы ради сына.       - Ты думаешь, - слабый голос шелестел, как сухие листья на ветру; казалось, она едва не плачет, - он может навредить моему Коленьке? - Я не думаю, что убийство ребенка может остановить такого человека, как Жорж Дантес, - мрачно ответил священник.       Где-то в сердце сорвалась тугая пружина, слезы полились из ее глаз, капая с лица на платье. Всхлипывая, Мари прижала головку мальчика к губам, не в силах отпустить его от себя ни на мгновенье. Теплая рука успокаивающе прижала к себе, кладя на плечо маленькую головку. Она плакала долго, иногда всхлипывая, а священник терпеливо молчал, позволяя высохнуть женским слезам. Когда всхлипывания сошли на нет, он продолжил.       - Милая, я боюсь за ребенка. Дантес может избавиться от него. Он так защищал эту мысль об изгнании; он может подослать убийц.       Женщина подняла на него полные слез и горя глаза.       - Как бы то ни было, но на какое-то время тебе придется отдать ребенка, - отец Саверий обхватил ладонями ее заплаканное личико, поцеловал в лоб, - Но отдавать мальчика в чужую семью я не позволю. Я заберу Колю себе на обучение, со мной он будет вне опасности. Пройдет какое-то время, прежде чем мальчик вернется домой.       - Но почему, почему мы не можем сказать об этом стражам? Разве они не должны защищать нас от шантажа? - Мари уже не плакала и голос не дрожал, лишь руки трепетали на его ладонях, касающихся ее лица, да глаза покраснели под влажными ресницами.       - Дантес выставил все это, как последнее желание умирающего. Если его не исполнить, виноватыми окажемся уже мы.       В сердце молодой женщины вспыхнули искры боли, боли от людской алчности. Неужели в этом мире справедливости совсем не места, думала она. Но сейчас она еще не знала, что такое щемящее чувство боли вспыхнет в ее жизни еще не единожды.       - Это действительно так необходимо? - опустив глаза, проговорила Мари. Она все еще прижимала мальчика к груди. Коля, кстати, проснулся. Хлопая темными ресничками, мальчик смотрел на маму удивленными глазками. Какие же они у него были странные. Разноцветные. Когда он подрастет, эта черта обеспечит ему внимание со стороны. И хотелось бы только хорошее.       - Боюсь, что да, - отец Саверий перевел взгляд с ребенка на женщину, - Думаю, самое большое - на 2 года. Он еще не достигнет сознательного возраста, чтобы помнить о вашей разлуке. А о Дантесе я позабочусь. За это время мы вместе, общими усилиями, уберем эту опасность.

***

      - За это время мы вместе, общими усилиями, уберем эту опасность.       Дочитывал уже Достоевский. Николай, уронив голову на руки, спрятал лицо в ладони. И, кажется, плакал.       - Я рассчитывал, что мальчик останется у меня на пару лет, пока не утихнет шум, но Дантес оказался настойчив, - исключая побелевшее лицо, Достоевский не выказывал в голосе волнения, только длинные пальцы дрожали, - Мари вышла замуж, как я и предложил. Ее выбор пал на Михаила Достоевского, - Фёдор подавил всхлип и продолжил после паузы все тем же ровным, холодным голосом: - Через 4 года родился второй ребенок. Но увы, я не смог вернуть мальчика его семье. Стараниями Дантеса, подкупленные власти в городе объявили ребенка бастардом. Да, все понимали, что это бред собачий, но сделать никто ничего так и не смог.       Достоевский перелистнул страницу. Пальцы слушаться не хотели, страницы склеились, и Фёдор просто дернул листы, едва не разорвав их. Затем продолжил спокойным голосом:       - Когда мальчику исполнилось пять лет, мы с Мари решили не открывать ему правду. Незачем было вешать на мальчика груз сиротства. Коля не задумывался, где его родители, не грустил об этом. Мальчик не чувствовал себя одиноким. А потом он вырос. Он становится моим лучшим учеником. Лучшим из всех, что мне когда-либо доставались.       Его младший брат - Фёдор - тоже подрос. Близко Коля видел его лишь один раз - на крещении. У юного Достоевского тоже очень необычные глаза. Это, наверное, их единственное сходство.       Дальше стояла другая дата:       сентябрь 16**.       Судя по всему, святой отец со своим учеником отправились на восток именно в этом году.       - Я передам этот дневник Коле, но не сейчас, сейчас он слишком юн и его голову занимают другие мысли. Я совершенно не хочу омрачать его жажду путешествий столь тяжким грузом прошлого. Но потом, через несколько лет, когда мы опять будем в Москве, свое прошлое мальчик примет уже иначе. Я на это очень надеюсь.       Пальцы разжались, и Достоевский выронил дневник на стол, бессильно уронил голову в ладони, но не позволил скатиться ни одной слезе. Он не знал, от чего ему так хочется заплакать. Вроде бы все даже хорошо. Вот рядом брат. Брат, которого он любит, и который любит его. Пусть и совершенно не братской любовью. Подняв голову, Фёдор взглянул на Николая. Вот ему сейчас точно хреново. Узнай он такое раньше, может чувствовал бы себя иначе, но сейчас... после всего того, что произошло между ними... Н-да, такому не позавидуешь.       - Коль, - тихо позвал Фёдор, - Коля.       Тот поднял лицо, нисколько не скрывая от сочувственного взгляда Достоевского ни мокрых ресниц с крупными каплями на них, ни щек, по которым стекли две из них. Проглотив свои, подступающие к горлу, слезы, Достоевский тяжело вздохнул, протянул к другу руку и обнял. Тот тут же прижался, положив голову на плечо и глядя снизу вверх.       - И что теперь? - Коленька приобнял парня за талию, уткнулся в шею, - Что нам теперь делать?       - Коля, милый, посмотри на меня, - Достоевский погладил юношу по голове, прочесывая выбившиеся из косы пряди, - Посмотри на меня.       Коля повиновался.       - Что я тебе сказал еще до того, - ласково начал Федя, продолжая водить рукой, - как ты начал читать? Ну, что я сказал?       От удивления у Николая распахнулись глаза. Усевшись ровно, он удивленно поглядел на парня.       - Ты... ты сказал, что будешь любить меня, что бы не произошло. Ты сказал, что ничего не разрушит нашу любовь, - Достоевский не смог сдержать улыбки, он выразился совсем иначе. Но какая разница, если его Коля помнит эти слова.       - Верно, милый. Так разве что-то изменилось?       - Н-нет. Но, - он свел брови, взгляд ушел как будто в себя, - как ты догадался? - Тут его глаза словно посветлели, - КОГДА ты догадался?       - Когда ты вспомнил про глаза, - Фёдор снова протянул руку, и Коля, довольный, улегся в объятиях, - Про мальчика, которого ты видел на крещении. Слишком уж много потом совпадений было. И я решил найти вот эту книжку, - костлявый палец постучал по черной обложке.       Гоголь долго молчал. Его взгляд бессмысленно блуждал по стенам. Юноша просто не знал, как отнестись к этой новости из прошлого. Брат. Теперь у него есть брат. Но человек это уже стал дорог ему, как любовник. Так что же он сейчас вообще должен чувствовать. Обиду, страх, боль? Наверное, страх, только очень приглушенный. А еще скорбь. По матери. По ушедшему детству. По умершим много лет назад людям. От этих мыслей на глаза опять навернулись слезы.       - Мне тоже жаль, что все так получилось, милый, - произнес Достоевский, видя, в каких сейчас чувствах его любимый, - Но теперь все в прошлом. Сейчас мы вместе, и мы счастливы. Как могло повернуться лучше?       - Я не... Мне просто жаль тех, кого уже с нами нет. Я не могу увидеть их обоих.       Снова тяжело вздохнув, Фёдор немного резко провел рукой по волосам.       - Коленька, сейчас тебе очень больно и грустно, - а подходящие ли это слова? - Но я все-таки думаю, что немного позже ты будешь думать иначе.       - Я помню Марию, - как бы не в тему сказал Гоголь, - Но для меня она была всего лишь хорошим человеком. А сейчас я хочу увидеть ее, как мать, понимаешь. Посмотреть на нее другими глазами.       Достоевский чувствовал, как внутри что-то оборвалось - ниточка за ниточкой. Эти слова вызвали такую бурю чувств, что она грозилась захлестнуть парня с головой. На несколько секунд он ушел в себя, стеклянными глазами глядя в стену. Просто хороший человек? Как будто Мари не страдала! Потерять сразу и мужа и ребенка - после такого кто-то на грех самоубийства пойти может, а она жила. Жила, заботилась о доме и не забывала о сыне, даже через боль выкраивая мгновенья для редких встреч. А еще заботилась о втором ребенке.       Или он тоже мог бы сказать такое на месте брата?       - Федь, прости меня, - голос долетел откуда-то издалека, но когда теплые руки легли на плечи, Достоевский перевел уже живой взгляд на Николая, - Феденька, прости, пожалуйста! Я сказал не подумав. Это все глупости, - казалось, Гоголь вот-вот расплачется, как маленький мальчишка, - Ты же сам сказал - от чувств, так что это всё...       Достоевский обхватил его лицо ладонями и притянул к себе. Под его строгим взглядом стало неуютно.       - Кто тебе сказал, что всё так сильно изменилось? С чего ты взял, что твои глаза будут смотреть иначе. Сейчас мы с тобой успокоимся, милый, - большие пальцы коснулись глаз, стерли слезы, - и почувствуем совсем иное. Только надо успокоиться, понимаешь.       И после паузы сказал:       - На меня же ты смотришь, как прежде.       На губах наконец появилась улыбка. Нежная, прежняя.       - Я люблю тебя, - всё, что смог сказать Гоголь.       - Я тоже люблю тебя... братец.       Сердце пропустило удар, а затем гулко и неровно забилось. Каждый удар ощущался так сильно, словно в черти в груди устроили пляску под барабаны, а бабочки в животе слетались вниз, превращаясь в знакомые искры.       Поддавшись порыву, Коля толкнул брата назад, заставляя лечь на спину, и припал к любимым губам. Так измученные жаждой пьют воду. Так усталые и замерзшие путники засыпают наконец под крышей на постели.