Сердечные капли

Стенли подскакивает к герою, которого уже окружает толпа поклонников, желающих пообщаться в неформальной обстановке: — Мистер Поттер, здравствуйте! Я корреспондент Ежедневного Пророка. Жители Британии с нетерпением ждут ваш рассказ о жизни и о работе. Про ваши смелые подвиги во имя спокойствия всего магического населения страны… — Каждый год одно и то же! — нервно отзывается мужчина, — сколько же можно, молодой человек? Что за пытка ежегодная с вашими интервью. Развели традиции. Да-да, Гермиона, иду. Давайте не сейчас. Лучше вечером. Буду ждать вас в восемь. Адрес мой вы, наверняка, знаете, — усмехается Гарри Поттер, устало потирая переносицу. Надо же, очков не носит, а привычка осталась. Стенли чувствует, что удача сама плывет нему в руки. Это куда лучше торопливых вопросов в толпе, где каждый норовит подойти поближе, послушать и пожать Поттеру руку. Вечером, дома, в кругу семьи, есть шанс вытянуть из него побольше. А вдруг расслабится, да и пропустит какой-нибудь коварный вопрос, уж Стенли постарается. Если его уволят из Пророка — считай, что все, остается только идти в Придиру, а это смертный приговор ему, как профессионалу. Карьера там заканчивается, так и не начавшись. Стенли точен, как часы, и ровно в восемь он стучит в дверь дома, где теперь живет Поттер со своей семьей. На крыльце дома букеты цветов — от поклонников, само собой. Гарри Поттер открывает дверь: — А, явились, а я-то надеялся… Ну проходите, молодой человек. Снова эти букеты, как покойнику, честное слово, — раздражается он, видя пышные охапки, — к черту их, спалю все! Вроде ничего особенного, но Стенли чувствует — с Гарри Поттером что-то не то. И только пройдя в гостиную и увидев на столике у кресла распечатанную бутылку огневиски, он понимает. Герой расслабляется и выпивает в компании своего кота. Как же он так неосмотрительно: вот, уже есть, что рассказать жадным читателям. Например, какой сорт огневиски предпочитает Поттер. Неплохое начало! — Сэр, а где же ваша семья, вы один? Может быть, ваша супруга хотела бы поприсутствовать, — по взглядам и жестам можно было бы состряпать неплохую историю про заевший быт и ссоры в семье. Но, увы: — Нет никого, Стивен. — Стенли, сэр. — Ах да, прости, Стенли. И давай без «мистеров» — просто Гарри, пожалуйста. Надоело — весь день сегодня как проклятый: речи с трибуны, обед этот званый. Устал. — Где же ваша семья, сэр, дети? — Мальчики в Хогвартсе, ведь май только. Это мы в это время носились по лесам. Они, слава Мерлину, просто учатся. Джеймсу скоро СОВ сдавать. А жена с дочкой уехала к родителям: она не любит, чтобы их дергали в этот день. Знаешь, наверное, что у нее брат погиб тогда. Так что тебе на растерзание только я. С чего начнем, Стенли: сразу награды, или посмотришь мой цветник? — Поттер улыбается. — У моей Джинни легкая рука — такой сад развела, только экскурсии водить. — Давайте сразу награды, сэр, про ваш удивительный цветник подробно было в прошлогоднем интервью. Поттер совсем по-мальчишески смеется и говорит не совсем понятное: — Да, шалость тогда удалась на славу. Ну что ж, награды так награды. За последний год у меня их еще четыре добавилось. А слушай-ка, Стенли, не устроить ли нам холостяцкую вечеринку? Я тебя уверяю, лучшего огневиски тебе нигде не попробовать. Розмерта меня очень балует. Держи-ка вот. Мой друг, Рональд Уизли, с ним, к сожалению, уже так не посидишь. А Невилл не пьет, да и нет его в Лондоне. Ну, давай, за Победу! Стенли Ф. не любит крепкие напитки и не умеет их пить, но это же шанс, какой отличный шанс стать собутыльником. Подпоить бы Поттера чуть больше, чтобы развязался язык, и записывать, записывать. — Я ведь вообще почти никогда не пью, — звучит сакраментальная фраза, — просто пришел домой, сунулся, а у меня сердечные капли кончились. Я так к ним привык за это время, столько лет пил. Вот, заменил, как смог. Ого! Сердечные капли! Стенли не верит своей удаче. У героя больное сердце столько лет, и никто не знал. От восторга весь хмель как рукой снимает: — Сэр, нельзя так со своим здоровьем. Тем более сердце. Давайте я в аптеку сбегаю, здесь же есть недалеко хорошая. — Да все у меня нормально с сердцем, — отмахивается Поттер, — сиди. Это не мои капли. И не от сердца вовсе. Просто когда-то взял себе, вроде как на память. — Гарри Поттер резко обрывает эти непонятные признания, — впрочем, это давняя история, не хотелось бы ее вспоминать. Ну что же — значит, награды. Герой как-то совсем не геройски, медленно и устало, встает из кресла, скрывается за соседней дверью и через минуту выносит несколько планшетов с наградами. В бархатных гнездах аккуратно уложены блестящие кругляши на разноцветных лентах. За каждый из них любой мальчишка и любой коллекционер отдали бы половину своей жизни. А Поттер совсем непочтительно сваливает все коробочки на стол, рядом с бутылкой, и продолжает удивлять Стенли: — Ну что, еще по одной? Как вы меня достали со своими статьями. Всегда начинаете с наград, а потом лезете в душу и в постель. Двадцать лет вас оттуда вышвырнуть не могу. Почти смирился. Закусывай, Стен, закусывай. Но если что, протрезвляющее у меня есть. Гарри Поттер дожидается, пока Стенли Ф. отдышится после очередной стопки и достанет из сумки свиток пергамента и Прыткопишушее перо. Потом начинает говорить: — Ну что ж, самая главная моя награда — орден Мерлина первой степени, за Волдеморта. Не люблю то время вспоминать, и орден этот не люблю. Неправильно, что он мне одному достался: как минимум, еще пять человек были достойны. Без их помощи я бы никогда не смог. Чем я лучше? Тем, что произнес на один Экспеллиармус больше? А кто был рядом столько лет? Их помощь бесценна. Да что там помощь, меня к этой, извиняюсь за выражение, победе, можно сказать, на руках дотащили. И им всем только третьей степени. Третьей! Не второй даже… А второй все себе разобрали, тут Кингсли постарался. Мне кажется, Рона именно это надломило тогда. Он ведь тщеславен, что уж там, он хотел первой степени, для него это было важно. А ему снова шиш. Да ты не напрягайся, Стен, это не сенсация. Я так еще лет десять назад говорил и говорить буду. Смотри, весь этот ряд — это Мерлина второй степени. За боевые операции. Там, конечно, пришлось попотеть, поэтому, наверное, за дело дали. Вот этот — за оборотней, они тогда половину деревни перерезали, пока мы получили вызов и ликвидировали всех. Моего напарника укусили тогда. Этот — за вампира. Представляешь, маньяк год на людей охотился, и главное, днем! Вампир — и днем. Мы его поэтому так долго поймать не могли, но все-таки прищучили гада, развоплотили. Вот этот — за пожирателей. Их тогда, сразу после смерти Волдеморта, разбежалось много. Ловили. Кого на месте убивали, кого на допросы доставляли. Первым считай, что повезло. Остальные медальки тоже за всяких тварей: их тогда столько было, уйма. Только успевай вылетать на вызовы. А третью степень вообще за всякую ерунду давали и дают. Думаю, если бы я в кабинете сидел и в потолок плевал, мне бы все равно их вешали и вешали. И ваша братия у меня так бы на хвосте и сидела. У меня этих железок уже столько, что если их все на себя повесить и пойти топиться, то непременно получится. Давай, Стен, фотографируй уже их скорее, а я пока еще по чуть-чуть. У Стенли уже шумит в голове, и по телу растекается легкость и эйфория. Огневиски мадам Розмерты и впрямь хорош. И Поттер видно, что расслабился, не нервничает, как вначале, говорит плавно и охотно. Откинулся на спинку кресла, покачивает ногой — такая совершено не геройская, домашняя, улыбающаяся легенда. Подпоенному Стенли хочется сказать что-то Гарри Поттеру. Что-то искреннее, честное, влюбленное, что распирает грудь: ведь хоть он и зубастая акула пера, но он вырос на рассказах о Гарри Поттере, он собирал его карточки из шоколадных лягушек, он боготворит его, как каждый житель магической Британии. И он бы умер от страха, а у Поттера ни разу не дрогнула рука послать Аваду, а это так страшно — суметь убить кого-то Авадой, это надо быть настоящим героем… Но его восхищенный лепет и признания в любви Поттер отметает одним взмахом руки: — Успокойся, Стен. Я не так крут, как ты думаешь. Что вы все заладили: герой, герой. Ну Волдеморт, а сколько на моей совести других смертей? Случайных, обидных, жестоких. Что ты вообще знаешь про страшную смерть, Стен? Авада? Да это избавление, самый легкий уход. Я бы так и хотел. Я ведь уже умирал, я знаю, как это. Это очень просто, Стен. Но самая стыдная и страшная смерть на моей совести — всего-то от нелюбви и от бездействия. От несказанных слов. От малодушия. Я никогда не рассказывал, но, может, надо уже перестать казаться святым. Слушай, давай нальем еще? Дайте мне напиться хотя бы сегодня. У меня есть протрезвляющее… я говорил уже, да? Вчера нельзя, завтра нельзя. Тяжело быть вашей иконой, Стен, вы все молитесь и молитесь на меня. Икона? Да это маггловское, не забивай себе голову. * * * — Ты очень удивишься, но я, весь такой герой и победитель, был поначалу очень неудачлив в работе. Закончил учебу с отличием, это да. А удача, которая была со мной все эти годы, словно ушла. Как будто решила, что достаточно меня побаловала, что свое предназначение я выполнил — пора и честь знать. Меня подстреливали в каждом рейде, Стен, в каждом! Меня не пускали вперед, меня прикрывали напарники, меня вообще, порой, отправляли «прикрывать тылы», а по сути, требовали переждать где-нибудь в сторонке. Но я каждый раз все равно угождал под проклятье. С каждый разом собираться на вызов становилось все труднее, я чувствовал себя обузой. Меня же брали с собой на удачу, как чертов талисман. «С нами Гарри Поттер, значит, мы победим!». А получалось, что каждый раз меня или лечили самостоятельно, или отправляли в Мунго, если дело было серьезно. А если не проклятье, то что-то другое: я падал с дерева и ломал ногу, чихал в засаде и выдавал всех. Однажды, после задания, я аппарировал не туда, заблудился под дождем и разболелся потом так, что думал, уже не вылечат. Таким образом я промучился года полтора, на меня уже коллеги косились недобро, знаю, что обсуждали возможность посадить меня за бумажную работу. Это уже было выше моих сил: так стыдно стало за свою никчемность, что я пошел к начальнику, увольняться. Как я понял, начальство давно уже обдумывало, как бы меня отстранить от работы, не задев мое самолюбие. Ты представь, что будет, если героя магической Британии ухлопают в первый же год работы в аврорате? Ну вот, и начальство прекрасно представляло и подбирало мне место — и тепленькое, и чтобы по геройскому статусу. Поэтому мистер Ричардсон просто просветлел лицом, когда я изложил свою просьбу, и сказал, что в Хогвартс сейчас, к началу этого учебного года, требуется ассистент учителя ЗОТИ. Для младших курсов. Ты знаешь, что раньше должность была проклята? Никто не задерживался на ней дольше года. Так вот, после смерти Волдеморта это проклятье спало, и новый профессор преподавал там уже четыре года. Так что за меня никто не боялся в этом смысле. Еще не помешало бы подправить и укрепить защиту замка. Она была немного слабовата с той войны, это я и сам видел, когда бывал в Хогвартсе на разные годовщины. Я так и не понял, нужна ли была реально моя помощь с младшими курсами, или Смитсон действительно не успевал, но, в общем, я согласился. И поскольку был как раз конец августа, мне осталось времени только покидать быстро вещи в сундук и отправить Макгонагалл сову о том, что я согласен. Рон тогда на меня обиделся: он-то остался, он думал, что я сбегаю оттого, что боюсь за свою шкуру. А я от этого невезения боялся уже за всю нашу команду. В общем, я поехал. Решил поездом, как в старые добрые времена. Мог бы аппарировать сразу в Хогсмид, но не стал: решил погрузиться поглубже в школьную атмосферу. Это было прекрасно, я словно вернулся в детство. Такое, какое должно быть, когда ты сразу знаешь, что ты волшебник, когда не живешь в чулане, когда больше нет никаких пугающих тайн и избранности. Мы сидели с ребятами шестых и седьмых курсов и болтали. Я, конечно, их не знал совсем, они только пришли на первый курс, когда меня понесло за крестражами, но они были классными ребятами. Я скупил у ведьмы с тележкой все, что у нее было, всех шоколадных лягушек, и кексы, и сок. Сто лет не пил тыквенный сок, а тут под завязку. Это была отличная поездка, не хватало моих друзей, но, в конце концов, прошлого не вернешь. А в Хогсмиде, на вокзале, я встретил Хагрида и уговорил его прокатить меня на лодке с первокурсниками. Ты же учился в Хогвартсе, Стен, ты помнишь это чувство, когда в первый раз плывешь в темноте по озеру, а перед тобой замок: огромный, в огнях, волшебный, как не знаю что. А мне повезло: я видел это два раза — в одиннадцать лет и в двадцать два года. У меня даже слезы навернулись. Я четыре года бывал там только второго мая, на могилах, чтобы оплакать погибших. А сейчас у всех праздник — и у меня, наконец-то, тоже. А потом был торжественный ужин в Большом зале. Я закинул свой сундук с метлой в комнаты, которые мне показал Филч, — даже не посмотрел, что там, и сразу помчался вниз, на праздник. Из меня радость так и перла, и, кажется, даже удача моя вернулась. Я был готов осчастливить всех — все что угодно кому угодно, только бы всем было хорошо. Я и Филчу руку жал — он даже испугался меня, и с привидениями расшаркивался. Пока летел на всех парусах в Большой зал, решил, что стану отличным учителем этим ребятам, — мне дали тогда первый, второй и третий курсы, — что мы подружимся и с ними, и с моими бывшими учителями, теперь уже коллегами. Что я согласен и планы писать, и задания проверять, мне все будет в радость, потому что я снова дома, и это самое лучшее место на земле. Вот такой счастливый я сел на свое место за преподавательским столом. Стен, эй, ты там не уснул? Нет? Ты только подумай! Мне тогда казалось, что это триумф всей моей жизни: сколько раз я студентом смотрел на этот стол, а от него кто только не зыркал на меня. Дамблдор, Макгонагалл, Снейп, Амбридж — а теперь я сам такой крутой перец, понимаешь? Равный. В общем, тогда меня это воодушевило всерьез, словно Феликс Фелицис выпил. Но когда Макгонагалл вышла говорить приветственную речь, я немного пришел в себя, спустился на землю. И увидел, что слизеринцев за столом совсем мало, — я потом узнал, что распределяющая шляпа почему-то редко стала отправлять на этот факультет. Ну, ясно, чистокровных стало мало, они все предпочитали теперь учиться за границей, а еще, раз шляпа все-таки учитывает пожелания, понятно, что никто особенно и не желал идти на факультет с такой репутацией. Еще вспомнилось, что за мной висит портрет Дамблдора. Я так привык, что это он говорит речь, это была такая непреложная истина, а сейчас на трибуне Макгонагалл, а он — за моей спиной. Я повернулся, посмотрел на него, а он приложил палец к губам и улыбнулся, с хитрецой так. Тут я снова второй раз чуть не прослезился, черт знает, что такое было со мной, меня кидало из абсолютного счастья в горькую тоску. А потом я стал разглядывать всех. Слева от меня сидела профессор Вектор, справа — Флитвик, как всегда, на стопке книг. И Трелони была на месте, как без нее, и Хуч. И какая-то новая девушка, симпатичная такая — я потом узнал, что это преподаватель маггловедения и она не новенькая, а пришла на эту должность сразу после войны. А я и не знал. И Снейп сидел на своем месте. Стенли, пишешь, да? Пиши, пиши. И давай-ка, наливай. Рассказывать я буду долго, и пить мы будем много. А ты как думал, брат, твоя профессия опаснее аврорской: пока к каждому подход найдешь, обязательно сопьешься.