99 Problems

«I got no energy to fight

He's a fucking pantomime

The devil in the details»

Placebo — The devil in the details.

Дом Хэнка Андерсона стоит в одном из тех самых районов города, в которые простым обывателям и недалеким зевакам лучше не соваться. Здесь воздух напоминает тягучую смолу, пронизанную запахом ржавчины, паленого спирта и еды из дешевых забегаловок, а современные веяния «нового Детройта» превращаются в пыль еще на съезде с пятой автострады. Реновация зданий, обновление коммуникаций — все это остается за границей бесконечного потока машин, что отделяет старый коттеджный квартал, где даже шаткие пятиэтажки невероятная редкость, от сверкающего тысячью огней современного центра. Казалось бы, период деструктивного экономическо-социального застоя давно миновал, но в этом месте все напоминает о прошедшем кризисе — слепая и бесполезная дань прошлому, но это, к несчастью, участь, постигшая все районы, не попавшие в центральный округ. Мисс Ллойд думает, что жить здесь как минимум небезопасно, но благоразумно оставляет свое мнение при себе — споры с маразматиками в ее программу на этот вечер явно не входят, да и в свете последних событий, здраво будет рассудить, что в городе теперь вообще больше нет безопасных мест. Они стоят на пороге войны, столь же бессмысленной, сколь и беспощадной. В том, что все это в конечном итоге выльется в децимацию, сомневаться не приходится — люди всегда обладали поразительным умением топить свои сомнения и предрассудки в чужой крови. Только вот, сколько бионику с тириумом не мешай — ничего от этого не изменится. Но никто ведь не понимает, не ставит действительность выше своих интересов, ссылаясь на полную дискредитацию между создателями и их творениями. В затылке что-то протяжно гудит, перебивая чужой вопрос, и Офелия морщится, стискивая пальцы на дырявом подлокотнике. — Ллойд, ты слушаешь меня вообще? У Андерсона голос, что сирена полицейской машины, раздражающая чувствительные слуховые рецепторы. Это откровенно бесит и, где-то на подсознательном уровне, вызывает эмоцию, отдаленно напоминающую испуг, выводя тем самым из морозного оцепенения. — Нет. — Могла хотя бы сделать вид, что тебе интересно. Женщина в ответ только пожимает плечами. Какой смысл лишний раз врать, если количества правды на пропорцию с количеством лжи и без того приходится катастрофически мало. Быть может, все проблемы человечества исходят именно из повсеместной необходимости искажать реальность сторонними доводами? Вопрос отчасти риторический. Отчасти — потому что ответ на него никто никогда не даст. — Ты пособничаешь преступникам, Андерсон. Если попадемся — мы отправимся в суд, а Коннор в утиль. За собственными рассуждениями она на момент забыла, сколь плачевна на самом деле их ситуация. Должно быть, при выборе стороны стоило руководствоваться здравым смыслом и выбирать ту, где нет риска попасть под трибунал, но Ллойд с куда большим успехом сможет разобрать программу на бесполезный набор нолей и единиц, чем понять, что натолкнуло ее на принятие подобного решения. — Вот уж тебя-то это, я смотрю, особенно волнует, — язвит лейтенант. Офелия подобную колкость в данный момент находит совершенно неуместной. Они действительно увязли в зыбком болоте, из которого выбраться — та еще задача. Любое действие лишь усугубит и без того шаткое положение дел, и это не дает никакой надежды на скорейшее разрешение проблемы. — Оптимальных вариантов у нас нет. Действуем по ситуации? Серебряный четвертак ударяется о рифленую поверхность стола. По лицу Коннора сложно сказать, чувствует ли он растерянность, волнение или в принципе хоть что-то: мимические мышцы остаются неподвижными, а симуляция дыхания и вовсе сводится к нулю. Ллойд не знает, как именно должна проявляться девиация, но ее определенно волнует тот факт, что андроид пытается постичь двоичную Нирвану в молчании, вместо того, чтобы объяснить, что именно с ним происходит. Вероятно, она требует слишком многого, но времени у них катастрофически мало, и любое лишнее промедление может негативно сказаться на возможности дальнейшего продвижения к благоприятному финалу. — Да, действуем по ситуации, — сердце ритмично отбивает нездоровую дробь где-то в ушах. Все это напоминает бесконечно повторяющиеся сцены из мировой истории, в которых эволюционный процесс каждый раз превращался в радикальное мероприятие с большим количеством непричастных жертв и практически полным подавлением идейных сочетаний по окончательному итогу. Офелия от таких сравнений совсем не в восторге, но кто сказал, что реальность всегда будет казаться такой уж радужной? — В последний раз, когда вы здесь были, я чуть не утонул в собственной душевой, — Хэнк устало потирает переносицу, — а теперь дело дошло до того, что за моим столом планируется сраная революция. Удивительное рядом. Ллойд вздергивает уголки губ в слабой улыбке: — Поздравляю, теперь ты официально получил сертификат на девяносто девять дополнительных проблем как бонус к уже имеющимся.

***

Остатки повстанческого движения, которые чудом выбрались с тонущего корабля, подорванного федеральным бюро при содействии полицейского департамента, осели в старой часовне близ третьей магистрали. Обветшалая, с прохудившейся крышей и разваливающимися стенами, она больше похожа на постройку из средневековой Европы времен крестовых походов, чем на что-то, что могло оказаться единственным прибежищем для отчаявшихся машин, бесцельно блуждающих среди бетонных лабиринтов Детройта. Это может показаться жестокой иронией, но такие насмешки судьбы дают причину задавать важные вопросы о том, как устроен мир на самом деле. Парадигма двадцать первого столетия о безупречной просвещённости людской расы под их тяжестью трещит, осыпаясь бетонной крошкой на старые замшелые камни. Для людей вера — неиссякаемый источник оправданий, базирующийся на простейшем принципе поиска причины для существования. Искать рациональный логический подход к осознанию того, зачем заставлять себя вгрызаться в заповеди, и замаливать проступки — бесполезно. Уповать на что-то, даже если это совершенно неоднозначно и эфемерно, у человека заложено где-то на подсознательном уровне, и это, должно быть, чаще всего и приводит к незакономерным решениям и неоправданным поступкам, после которых вряд ли уже поможет покупка индульгенции. А машины, разве они предрасположены к чему-то подобному? Ллойд может лишь теряться в догадках, потому что этот вопрос стоит куда выше тех, которые она привыкла задавать самой себе. Для нее все это — парадокс: роботы, прячущиеся в церкви, и люди, готовые разрушить божественный оплот, лишь бы устранить угрозу. Похоже на что-то среднее, между прогрессирующим безумием и обратной секуляризацией меркнущего сознания. — Я хочу знать только одно: чего вы планируете добиться? — голос дрожит, срывается, заглушаемый штормовыми порывами ледяного ветра. Офелия ясно ощущает, как от мороза у нее начинает покалывать открытые участки кожи, но в данный момент это волнует ее куда меньше, чем зарождающееся где-то между ребер дурное предчувствие. «Это просто паранойя» — успокаивает себя она, но получается, откровенно говоря, отвратительно. Атмосфера старой церкви давит. Отчаянный шепот раненых девиантов с облезлой внешней обшивкой давит еще больше. Женщина уверена: так выглядит хаос. Так выглядит война, вскипающая обоюдной ненавистью в мертвых жилах напуганного города. — Равноправия. Мы хотим равноправия, — отвечает ей Маркус. Он не выглядит как лидер восстания, проносится в голове шальная мысль. У мужчины усталый вид и потухшие глаза. Сломленный, подавленный — это их вожак? Вероятно, это все лишь симуляция скорби, проецируемая на его синтетическое лицо из-за сбоя в системе, но Ллойд кажется, что за металлом и углепластиком скрывается что-то еще. Что-то, из-за чего все это и началось. По правую сторону от него стоит, гордо вздернув острый подбородок, модель WR400. Офелия плохо помнит классификацию андроидов этого типа, но эта, кажется, выпущена для предоставления услуг эротического характера. Странно, что в итоге она оказалась здесь, но женщина тактично молчит, мысленно окрестив ее «Жанной Д’Арк». — Относительно здравое решение, — на запястье программистки стальной хваткой сжимаются пальцы Коннора, и она снова застывает, не в силах ничего ответить. Состояние RK800 стабильно — она знает, но что-то в его поведении заставляет сомневаться в том, что все действительно в норме, если подобное выражение вообще можно применить во время столь явной пертурбации. Однако спрашивать Коннора о чем-то, что не касается дела — так, пустая трата времени. Ллойд пыталась сделать это, пока они добирались до пристанища революционеров, но получила в ответ только короткое «без ухудшений». — Если люди решат спровоцировать открытый конфликт, то мы ответим тем же. — Тоже здраво, но… — Коннор на миг замолкает, сводя брови на переносице. — …но разве у нас достаточно сил, чтобы вступать в боевые действия? — Заканчивает за него Офелия. Она то и дело поглядывает на часы, отсчитывая минут от начала их разговора, до того момента, когда нужно будет уходить, чтобы встретиться с Хэнком. Это странным образом успокаивает, даря уверенность в том, что все происходящее не будет повторяться по кругу до бесконечности, словно зацикленная фотопленка. — Достаточно. — Рубит Маркус. — Не сомневайтесь. А где на войне есть место сомнениям? Когда локальная проблема становится национальным конфликтом всего за несколько недель, то единственное, чего делать абсолютно точно не рекомендуется, так это тратить время на лишние колебания. По законам простейшей логики, лучше вообще бежать куда подальше, прислушавшись хотя бы раз в жизни к инстинкту самосохранения. По законам простейшей логики, Ллойд давно уже должна была словить пулю в лоб, но почему-то все еще остается жива. Хочется верить, что так распорядились те самые высшие силы, про которые теперь скандировать готов любой, да еще и с редкостным энтузиазмом, но почему-то сама мысль об их существовании вызывает у женщины когнитивный диссонанс. – Коннор, – Фэллс тянет андроида за рукав куртки, подавляя желание убраться отсюда как можно быстрее, — пора. Он отстраненно кивает, говорит лидеру восстания что-то, кажется, не слишком вразумительное и подталкивает ее к зияющему провалу приходских дверей с мягкой настойчивостью, словно опасается резких движений.

***

Когда старая часовня остается позади, а смолистая темнота узких переулков сменяется слепящими огнями автострады, мисс Ллойд, наконец, позволяет себе выдохнуть, не опасаясь, что кто-то заметит слишком интенсивные колебания ее грудной клетки. Гул проносящихся мимо машин ощутимо притупляет слух, давит на барабанные перепонки многотонным грузом. Они шли несколько кварталов в звенящей тишине, и после этого общий звуковой фон оживленных городских дорог кажется невыносимой какофонией. Офелия молчит. Это, пожалуй, вошло уже в ряд привычек, ведь все разговоры с Коннором в конечном итоге сводятся либо к их провалившемуся расследованию, либо к личным вопросам, которые задаются вне зависимости от того, хочет собеседник на них отвечать или нет. Должно быть, это единственный пробел в безупречной программе RK800 — пытаясь адаптироваться, он, как и положено его модели по техническим характеристикам, уделяет слишком большое количество совершенно неуместного внимания к некоторым деталям, на которых человек не стал бы заострять внимание. Но в этом и есть отличие машины от человека. Люди менее внимательны к окружающему миру, преимущественно эгоцентричны и имеют ряд серьезных проблем с осознанием реальности. Но мир — не шоколадная фабрика Вилли Вонки, где все мечты сбываются от одного оброненного «хочу», и отсутствие четкого определения того, как работают алгоритмические функции судьбы в жестком диске человеческого разума, часто служит катализатором для большинства конфликтов. Просто видение реальности у каждого кардинально разное. — Могу я задать вопрос, Офелия? Ллойд видит свою реальность такой же покореженной и разбитой, как купающийся в предрассветном тумане западный Детройт. Она устала. Просто слишком устала, чтобы яркие пятна, красочными отблесками выплывающие из глубин памяти, могли развеять беспробудную серость бетонных джунглей в ее голове. — Как и всегда, — небрежно роняет женщина, погружая руки в карманы. В глазах Коннора проскальзывает немая задумчивость, когда он, свернув за угол, рассеянно выдыхает: — То, что ты сделала в доках… Зачем? — От волнения. Шум автострады постепенно сходит на «нет», но программистке все еще кажется, что в ушах что-то гулко пульсирует, проходясь широкими импульсами по скелету. Она не врет — большинство человеческих решений принимаются под влиянием эмоций, и это не было исключением. В тот момент, когда «Иерихон» со скрипом уходил под воду, обламывая камни мостовой, тревога заполнила собой легкие, а паника пережала трахею, блокируя поступление кислорода, и Офелия в первый раз в жизни почувствовала себя абсолютно потерянной. Возвращение андроида с их импровизированного Титаника, казалось, стало тем самым необходимым глотком воздуха, который она не посмела упустить. — Я не понимаю. Женщина снисходительно улыбается, словно Коннор — ребенок, который не может освоить правила чтения, а не механический детектив, запутавшийся в сложных перипетиях людских эмоций. — Это нормально. Она чиркает колесиком зажигалки, и морозный воздух пропитывается горечью табачного дыма. Для стоящего на противоположной стороне узкой дороги Хэнка мелькнувший в сиреневатой дымке огонек служит неким подобием сигнальной ракеты. — Как прошло? — Спрашивает лейтенант, и Ллойд неосознанно подмечает, что Андерсон провел на морозе больше времени, чем стоило. Его голос охрип, а на щеках алыми всполохами распустился болезненный румянец. Коннор в ответ неопределенно ведет плечами. — Без происшествий. Без происшествий, но их жизни все равно рушатся, оставляя за собой лишь сумрачные тени былого счастья. Без происшествий, но город все равно трещит по швам от переполняющих его распрей. Фэллс очень хочет съязвить, что у Марии-Антуанетты все тоже в свое время было «без происшествий», а потом ее шея оказалась ровно под остро наточенным лезвием гильотины, но оставляет комментарии при себе. Обстановка и без того крайне неспокойная, зачем ее накалять еще сильнее? — Отлично, — Андерсон закатывает глаза, — тебя послушать, так у нас вообще все замечательно. — Этого я не говорил. По моим инструкциям… – Коннор вздергивает брови, вкладывая в свой тон максимум возможной нравоучительности. — Знаешь что, — обрубает лейтенант, — шел бы ты со своими инструкциями. — В жопу, — подсказывает Ллойд, притаптывая тлеющий окурок каблуком ботинка. Лицо RK800 выглядит довольно озадаченным, но Офелия не может не усмехнуться, думая, что вряд ли кто-то сможет объяснить роботу истинный смысл данного выражения. Все же, в CyberLifе на все четыре стороны обычно посылают с изяществом, вежливо, а вот прямолинейный и до жути твердолобый полицейский с понятием «эстетическая красота слова» явно не знаком даже косвенно. Это лишь в очередной раз доказывает, насколько несовершенна на самом деле структура социальной адаптации в человеческом обществе. То, как люди будут вести себя в будущем, напрямую зависит только от того, в какую группу социального деления они попали при рождении. Это влияет и на манеры, и на повадки, и на диалектику. — Знаешь, в этот раз, пожалуй, не в жопу. — Хэнк со смешком приоткрывает дверь машины. — Жестянка, что тебе сказал твой механический друг? — Маркус сказал, что ему нужна помощь. — И мы ее обеспечим. Многим позже, задаваясь вопросом, можно ли хоть одну из идей Андерсона назвать здравой, Ллойд с уверенностью сможет ответить, что нельзя, но сейчас она лишь покорно забирается в салон полицейской машины, уповая на то, что все обойдется без лишних жертв.