99 Problems

Hanz Zimmer — Prophet Journey

«All we do is drive

All we do is think about the feelings that we hide

All we do is sit in silence waiting for a sign

Sick and full of pride»

Halsey — Drive

Когда Детройт остается далеко позади, отрезанный расстоянием в сто с небольшим миль, черная «Тесла» наконец сбрасывает скорость. Они едут по I-96, в первый раз за долгие годы оставшейся практически без света, и рассмотреть что-либо сквозь густую пелену сумерек не представляется возможным. Вероятнее всего, большую часть территорий по краям трассы занимают заснеженные пустоши, а те редкие огни, чьи отсветы прорезаются сквозь тяжелый ночной воздух — провинциальные города, небрежно разбросанные по обширной территории страны. Много лет назад, будучи ребенком, Ллойд мечтала путешествовать по стране, как это делали персонажи из ее любимых книг и фильмов. Казалось, что в дорожной пыли и бесконечных часах сидения за рулем есть некий флер приключенческой романтики, а постоянное ощущение пьянящей свободы вовсе не перебивается давящей на легкие неизвестностью. Теперь же, вырвавшись из оцепленного алеющими перетяжками блокпостов города-мечты, она чувствует, что свобода на вкус горькая и отдает металлом. Это кажется жестокой насмешкой, но у судьбы всегда было довольно сомнительное чувство юмора, и происходящее сейчас в стране — превосходное тому доказательство. Президентское решение о капитуляции ничего не дает; исчезновение Маркуса ставит под удар все, чего удалось достичь во время демонстраций. Победа в любой момент может совершить параболическое падение с вершины неустойчивого графика и превратиться в пыльное поражение — таковы законы мироздания, на которых и базируется их шаткий тревожный мир. Офелия остро ощущает, как блаженная пустота в голове растворяется в потоке хаотичных мыслей, теряется в осколках дробленой уверенности в иллюзорном «мы справимся». Хочется спросить у Коннора, с чего он вдруг взял на себя ответственность дать их возможностям столь высокую оценку, но женщина топит слова в сигаретном дыме, окончательно прогоняя навязчивую сонливость. В салоне автомобиля тишина стоит уже несколько часов, нарушаясь только прерывистым постукиванием пальцев о поверхность руля. Коннор кажется невозмутимым, но в его радужке, чуть поблескивающей при свете навигационной панели, клубится сомнение с оттенком жгучего сожаления, а повреждённый диод периодически отсвечивает желтым. — Его нужно будет снять. Тишина лопается, и андроид бросает на программистку взгляд, полный молчаливой тревожности. Ей от этого не по себе, но понятие комфорта давно уже стерлось из памяти, размывшись ноябрьскими дождями. — Диод? — Бесцветно интересуется мужчина. — Или костюм? — И то, и другое. — Ты думаешь, что в Чикаго моя униформа взволнует кого-то больше, чем пистолет у тебя на поясе? Ллойд отчетливо видит, как уголки его губ мимолетно дергаются, складываясь в ломаную усмешку, и это заставляет ее расплывчато улыбнуться в ответ. — Это называется конспирация, Коннор, — она качает головой, пряча отражающуюся на лице усталость за напускной задумчивостью, — сейчас не стоит привлекать к себе лишнее внимание. Ответа, как и ожидалось, не следует. В программе RK800 параметр разговорчивости прописан не был, и даже факт прогрессирующей девиации вряд ли может это как-то изменить. Офелия понимает — нужно дать ему время разобраться в перестраивающейся системе, но тот факт, что все их вынужденное турне по стране андроид будет хранить святое молчание, отнюдь не кажется ей забавным. Впрочем, в их ситуации вообще искать что-то с положительной окраской — все равно, что объяснять пьяному Хэнку квантовую физику. Бесполезная трата отмирающих нервных клеток. Где-то вдалеке медленно светлеет заснеженная линия горизонта, и женщина, наконец, отвлекается от мысленного четвертования незадачливого попутчика, переводя сонный взгляд на туманные очертания береговой трассы у озера Мичиган. Чикаго отсюда еще не видно, но зато появляется шанс рассмотреть аккуратные коттеджные поселки и эстакаду, уходящую куда-то в сторону Хаммонда. Где-то под ребрами шевелится дурманящий восторг, отражающийся на посветлевшей границе радужки снопами рассветных искр. Ллойд прижимается бледной щекой к холодному стеклу, в попытке рассмотреть открывшийся пейзаж, и на короткий миг удавка смутной тревоги, что морозной петлей затянулась на шее, чуть ослабляется, даря долгожданную возможность вдохнуть полной грудью. «Тесла» вновь набирает скорость, и безжизненное белеющее полотно перед глазами сменяется плотно застроенным районом маленьких домишек с небрежно воткнутыми в промерзшую землю указателями. Последние обрывки сумрачного полотна растворяются в блеклых лучах зимнего солнца. «Съезд к Чикаго через семнадцать миль» — читает Ллойд на рябящей голографической панели указателя. По машине мощной волной прокатываются басы из динамиков, и Коннор на секунду даже перестает имитировать дыхание. — Что ты делаешь? — Его голос все такой же пресно-неэмоциональный, но в этот раз в нем напросвист сквозят едва заметные нотки потерянного раздражения. Фэллс сухо усмехается, переключая радиостанцию: — С твоей очеловеченной интуицией только угадывать, в какой руке спрятан арбуз. Музыку я включаю, Джимми Нейтрон. Судя по выражению, египетской погребальной маской застывшим на лице мужчины, шутку он не оценил. Впрочем, как и всегда, но если бы Офелия каждый раз заостряла на этом внимание, то ее сомнительная выдержка давно уже дала бы огромную трещину. — Притормози на съезде в Уайтнинг, — бросает она, — нужно избавиться от твоего костюма, иначе на въезде в город могут возникнуть проблемы. Коннор молчаливо кивает, нажимая на педаль тормоза, и Ллойд мысленно замечает, что в их случае куда актуальнее было бы купить плащ-невидимку, но такие вещи, увы, в супермаркетах вряд ли продаются.

***

Чикаго встречает их солнечными бликами на стеклянных небоскребах, пустыми улицами и кусачим морозом, из-за которого по коже прокатывается волна ледяных мурашек. Здесь нет ни блокпостов, ни бесчисленных военных патрулей, но запах гари, исходящий от утилизационных центров, оседает в легких горьким пеплом. Зима в этом году аномально холодная. Ллойд судорожно наматывает кашемировый шарф по линию скул, натянув перчатки на озябшие руки. Рядом размеренно вышагивает Коннор, распахнув куртку. У его модели нет температурных датчиков, а потому до мороза RK800 нет ровным счетом никакого дела, и Офелии остается только ему позавидовать. На заснеженных улицах ни души, даже редкий гул двигателей проезжающих мимо машин теряется в мертвой тишине, что опустилась на город, напуганный после ночных демонстраций. Пусть око революционной бури и оказалось в Детройте — волнения все равно захлестнули другие крупные центры страны. Это гнетет, но одновременно с тем и вселяет шаткую надежду на успех их сомнительного предприятия. Раньше Ллойд не стала бы в этом участвовать, четко осознавая риск для собственного благополучия. Тогда жить было намного проще: руководствуясь вложенной в голову идеей, программистка никогда не ввязывалась в заведомо провальные авантюры, постоянно ссылаясь на тяжесть возможных последствий. Теперь же грани ее собственной личности словно размылись, каждый раз заставляя принимать нерациональные решения, складывающиеся в длинную цепочку неверных аргументов. — Долго нам еще? — Без особого энтузиазма интересуется она, едва поспевая за бодрым шагом андроида. Тот, уже в который раз, игнорирует ее вопрос, погрузившись в свои чертоги разума, и женщине, видящей только его спину, эмоции детектива считать не удается. Порой излишняя молчаливость Коннора ее откровенно раздражает, но злиться на робота — как минимум просто странно, а потому приходится думать о чем-то большом и чистом, чтобы ненароком не растерять напускную иллюзию вселенского спокойствия. — Коннор, прием, — голос программистки заметно прибавляет в децибелах, когда они заворачивают в мрачный и не слишком безопасный на вид переулок, — если ты решил устроить мне экскурсию по криминальным районам Чикаго, то разворачивайся назад. Сейчас не самое подходящее время. — Нам сюда, — наконец реагирует мужчина, кивком указывая на яркую неоновую вывеску, –сигнал, который я получил ночью, шел из этого места. Многообещающая надпись «Euphoria», выведенная золотой люминесцентной краской на металлической двери, заставляет Ллойд застыть на месте, непонятливо изогнув бровь. Конечно, она видела «Эдем» в Детройте изнутри, но приятных впечатлений это место вовсе не оставило. — Пойдем. — Коннор настойчиво дергает ее за рукав серого пальто, и женщине остается только смиренно подчиниться и последовать за ним. С развитием цивилизованного мира у людей появилась удивительная тяга к роскоши, которая порой переходит все мыслимые и немыслимые границы адекватности. И если футуристичную красоту Эмпайр-Стейт-Билдинг или той же башни CyberLife понять вполне можно, то от необоснованной мании превращать нормальный на вид интерьер в опошленную версию Версальского дворца хочется немедленно выкопать себе могилу. Вилкой. Все вокруг блестит и переливается золотыми отсветами, которые прорезаются сквозь полумрак, нещадно раздражая воспаленную от длительного недосыпа роговицу. Это место вовсе не похоже на «Эдем» — здесь все богаче, не видно полуголых андроидов, и сильно пахнет тяжелым восточным парфюмом. Офелию от этого заметно ведет –она рефлекторно цепляется за чуть теплую ладонь RK800, в попытке удержать равновесие. — Ты в порядке? — Мужчина понижает голос, перехватывая ее под локоть. Ллойд не отвечает. Где-то в дальнем углу бара, откинувшись на спинку кожаного кресла, сидит мужчина, но разглядеть удается только его силуэт — темнота мешает зрению сфокусироваться на объекте. Жизнь, будучи субстанцией крайне сложной, часто загоняет людей в бесконечные лабиринты, заставляя их блуждать по острым граням собственного сознания. Иногда в такие моменты на человека сходит озарение, в других случаях он лишается рассудка — все зависит от вероятности взаимодействия благоприятных событий с линией возможной реальности. Так или иначе, ничего возвышенного в этом нет, и чтобы получить заслуженный приз в виде ответа на свой прямой вопрос, чаще всего приходится долго и упорно выискивать его в собственной памяти, даже если в эту чистейшую энтропию лезть нет никакого желания. Впрочем, в последнее время понятие «хочется» плотно заменилось понятием «нужно». Ледяные глаза напротив топят уверенность под титанической тяжестью воспоминаний, что сковывают нервные окончания морозными цепями. У Элайджи Камски лицо похоже на монолитную плиту — недвижимое спокойствие, переплетающееся с холодным отчуждением. Ллойд всегда это пугало, но страх удавалось скрывать за бесконечной бумажной волокитой и неоспоримыми приказами совета директоров — начальник никогда не замечал, что вместо заслуженной благодарности она испытывает вязкое напряжение, каждый раз, когда невольно оказывается с ним в одном зале. Такие люди не вызывают доверия. — Ллойд. — Здоровается мужчина, и ни единой трещинки не появляется на безупречной маске фальшивой доброжелательности. — Камски. — Нервно кивает программистка, крепче хватаясь за локоть андроида. У бывшего директора CyberLife, кажется, неисчерпаемый запас обусловленной самоуверенности, и от этого в груди все болезненно щемит, заставляя поджать губы и недоверчиво прищурить глаза. Офелия не соврет, если скажет, что знает его уже давно, но определенно покривит душой, заявив, что за десять лет смогла его понять. Элайджа всегда был нечитаемым, и раскусить его каменную загадочность — задача, должно быть, невыполнимая. — Так значит, ты теперь пособничаешь девиантам? — В его голосе слышится опасный скрежет стали. – Учась в Caltech, ты была осмотрительнее. Ллойд не хочет поднимать эту тему, но где-то на задворках сознания мимолетно проскальзывает мысль о том, что в общении с Камски никакая осмотрительность не поможет — он достаточно хитер и влиятелен, чтобы выдернуть человека с последнего курса университета «во благо развития прогресса» и даже не уточнить, хочет ли этого сам выпускник. — Не впадай в маразм, тебе только тридцать девять. Это ты привел нас сюда? Впрочем, стоит ли говорить, что совесть у отдельных представителей человечества настолько чиста и прозрачна, что ее не видно даже под микроскопом. Один из величайших гениев двадцать первого столетия свою, похоже, растворил на наночастицы и теперь выдавливает из себя льдистую улыбку, стреляя в сторону бывшей подчиненной и одного из передовых прототипов безжизненным взглядом. Порой гениальность колеблется где-то на шаткой пунктирной линии, отделяющей ее от абсолютного и беспрецедентного безумия. Эту границу тяжело найти, но очень легко упустить из виду — когда поймешь, что это случилось, то будет уже слишком поздно. Элайджа же на ней балансирует долгие годы и вовсе не планирует расставаться с поселившейся в районе солнечного сплетения безмятежностью. — Может быть, — легко отзывается он, — а может и нет. Вероятностей много, не так ли? У Офелии его вечная привычка говорить загадками вызывает только гротескный импеданс и прямую ассоциацию с синей гусеницей из «Алисы в Стране Чудес». Когда-то, когда жить еще было проще, спать можно было меньше, а нервная система еще не напоминала сырое кладбище из нейронных сетей, вечная неоднозначность речей непосредственного начальника привела не просто к легкому конфликту, а к полному коллапсу межличностных и деловых отношений. И если женщина недочеты тесного общения с гениальным ученым все же учла, то Камски явно способностью к социальной адаптации не обладал — о разладе между акционерами в компании говорили еще долго. — Мистер Камски, у нас мало времени. Привычно нейтральный голос Коннора возвращает затуманившемуся уму относительную трезвость. Должно быть, в силу своей роботизированной наивности и прямолинейности, андроид решил, что от его настойчивых комментариев мужчина расколется и все им выложит. Ллойд с усмешкой наблюдает, как брови Элайджи неумолимо взлетают вверх, и тихий смешок вырывается из горла сам собой. — Что же, — на невозмутимом лице ученого на секунду отражается нечто напоминающее сомнение, — Сиэтл. И больше он не говорит ничего — просто бесшумно удаляется, забирая с собой надежду на объяснения, но Коннору, похоже, и этого достаточно. Клуб они покидают в полной тишине.

***

Солнце лениво ползет за горизонт, отбрасывая длинные тени на трассу. За окном скользит пустое дорожное полотно — за два часа езды по I-65 им так и не попалось ни одной машины, и Ллойд уже успела устать от однообразного серого пейзажа. Конечно, по сравнению с бетонными лабиринтами Детройта, любая часть страны может показаться вполне симпатичной, но когда ты даже толком не знаешь, куда тебя везут, а в черепной коробке эхом отдаются аккорды очередной кантри-песни, больше всего на свете хочется просто вернуться в свою квартиру в одной из безликих тридцатиэтажных коробок. С того момента, как их «Тесла» выехала за пределы Чикаго, Коннор так и не проронил ни слова. Он поставил машину на автопилот и застыл на своем месте, вытянувшись по струнке, словно сел не на мягкое сиденье из эко-кожи, а на металлический штырь длиной во всю его унылую механическую жизнь. Офелия такое поведение комментировать не решилась — спорить с пластиковыми коматозниками себе дороже, но тот факт, что детектив таким образом пытается то ли постичь тайны космоса, то ли выйти на контакт с инопланетянами, определенно заставляет испытывать нездоровое волнение. — Коннор, можно задать тебе личный вопрос? Небо окончательно темнеет. Теперь где-то вдали видны крошечные огоньки фонарей, освещающих автостраду, и смутные очертания маленького поселка где-то в полумиле от их стремительно меняющейся дислокации. — Можно, — чуть погодя откликается детектив, — какой? В гражданской одежде и без мерцающего диода в виске он выглядит удивительно человечно, и даже шустро скачущая по его пальцам монета, предназначенная для калибровки, не наталкивает на мысль, что под детально проработанной искусственной кожей скрывается углепластик. — Что ты сейчас чувствуешь? — Она разглядывает навигационную панель, имитируя незаинтересованность в разговоре. — Это некорректный вопрос. — Попытайся ответить. — Я, — мужчина в последний раз перекатывает серебристый четвертак по аккуратным костяшкам и убирает его в карман, разворачивая голову к программистке, — я не уверен, что знаю, как. Фэллс еще несколько секунд сверлит его потерянное лицо ожидающим взглядом прежде, чем со вздохом откинуться на плечо андроида. — Научишься. Ночь опускается на Лафайетт как раз тогда, когда «Тесла» подняв в морозный воздух столб серебристого снега, въезжает на его центральную улицу.