99 Problems

Hans Zimmer- End credits

«Do you know why people like violence? It is because it feels good. Humans find violence deeply satisfying. But remove the satisfaction, and the act becomes… hollow. »

Alan Turing — The imitation game.

К середине ночи на Индиану ледяным шквалом обрушилась снежная буря. Видимость резко упала, а дороги засыпало всего за несколько часов, в результате чего «Тесла» теперь едва может проехать по неровному полотну заиндевевшего снега. Ллойд сидит на переднем сидении, вглядываясь в чернильную бездну ночного неба, но не находит там ничего, кроме необъяснимой тревоги, застывающей на кончиках пальцев, каждый раз, когда женщина тянется проверить навигатор. Сеть выключилась час назад, и это заставляет ее нервно крутиться на месте, кусая обветренные губы. Кажется, что что-то не так, но дать этому ощущению какое-то логическое объяснение программистка не в силах — воспаленный мозг не способен анализировать информацию в необходимых объемах. Над ухом раздается сиплый голос: — Ты в порядке? Офелия очень хочет съязвить, что это «некорректный вопрос», но вместо этого она только пожимает плечами, в который раз за неделю заставляя себя промолчать. Это уже медленно начинает входить в привычку, ровно, как и постоянный недосып, вкупе с обострившимся тревожным синдромом, и подобные тенденции вовсе не внушают уверенности в том, что все действительно идет так, как должно идти. — Буду, когда мы найдем твоего спятившего Робеспьера, — бросает она, прикладываясь щекой к холодному стеклу. Коннор топит ответ в накатывающей тишине, и Ллойд мысленно отмечает, что за неполные тридцать часов, проведенные в компании детектива, она начала скучать по Хэнку и его шуткам, от которых, чисто фигурально, краснеют даже камни. Впрочем, им тут совсем не до юмора. Тяжело ли осознавать, что привычный мир окончательно сошел с ума? Гораздо проще смотреть сквозь рассыпающую реальность, хватаясь за рушащиеся декорации, чем признать поражение в негласной войне, исход которой все и так знали наперед. Люди слишком давно привыкли видеть только то, что им хочется — это прописная истина, не меняющаяся уже на протяжении многих сотен лет и каждый раз устраивающая человечеству западню. А теперь в стране военное положение, обе стороны разобщены, разрознены во мнениях, и в этом хаосе нужно искать что-то, что либо потушит конфликт, либо разожжёт его с новой силой. Ллойд, честно говоря, не помнит, что подписывалась на это, не понимает, как всего за один месяц ее жизнь, тщательно выстраиваемая по идеально отточенному алгоритму с сентября двадцать седьмого, вдруг сменила привычный размеренный ритм на бешеные погони и перестрелки в стиле старых вестернов. Это не нормально. Офелия глубоко вдыхает, чувствуя, как напряжение передавливает воздуховод. Коннор все еще молчит, не отрывая взгляд от темноты за лобовым стеклом. Кажется, ей стоит начать учиться превращать снег в водку. Проходит не меньше получаса, прежде чем буран окончательно утихает, позволяя разглядеть хоть что-то в радиусе шести метров; дальше — плотная темнота, сквозь которую не пробиваются даже далекие огни городов. Если бы не играющая в машине музыка, то можно было бы ощутить давящую на барабанные перепонки мертвую тишину. Кажется, будто все вокруг разом вымерло, оставив после себя только колючие обрывки эфемерного пространства. Тихо, темно и пусто — словно в вакуумной камере. Возможно, стоило все же остаться до утра в Лафайетте, но детектив посчитал эту идею нерациональной по отношению к ограниченному количеству времени, и теперь Ллойд с мрачным ликованием отмечает, что андроид был не прав. — Эй, Коннор. Мужчина стреляет в ее сторону незаинтересованным взглядом, натыкаясь на безграничную озадаченность на человеческом лице, но ответного вопроса не задает — программистка никогда не настаивает на его участии в диалоге. — Коннор, — настойчиво повторяет, — мне кажется, мы едем не туда. На навигационной панели, наконец, зажигается значок геолокации. Брови андроида сходятся на переносице, и между ними темным провалом образуется глубокая складка. — Срань господня…– доносится сквозь тихие басы из динамиков его голос, когда он выкручивает руль и пересекает двойную сплошную, даже не снизив скорость. От такого виража Ллойд впечатывается спиной в обшивку сиденья, чувствуя, как в кожу впиваются ремни, но это вовсе не кажется чем-то катастрофическим. Катастрофической кажется реакция Коннора. Вероятно, программа восприятия переняла это выражение у Хэнка, но, согласно заводским настройкам, оно не должно было стать частью установленного лексикона. Сбой в программе социальной адаптации или последствия девиации? — Что ты только что сказал? Должно быть, ее удивление передается самому детективу — Офелия прекрасно знает, как происходит процесс анализа, и, если судить по лицу андроида, только что система дала очередной сбой. — Я, — он на секунду замолкает, словно подбирая нужные слова, — не знаю. Этого не было в инструкциях.

***

Индианаполис похож на огромную стеклянную клетку, чьи прутья-небоскребы длинными тенями отпечатываются на обратной стороне век, стоит только прикрыть глаза. Коннор вдыхает морозный воздух, но мнимый холод растворяется в искусственной трахее, так и не достигнув синтетических легких. Его ботинки оставляют на снегу глубокие следы, когда он в очередной раз совершает обход ветхого здания в даунтауне, тщетно пытаясь найти хоть какую-то подсказку. У него всегда возникал вопрос, почему люди так старательно не замечают очевидного, а теперь детектив и сам, похоже, попал в такую же ловушку. С прорывом программного барьера в голове больше нет идеально выверенной ясности — кажется, что объем диска памяти переполнен, и система не в состоянии с этим справиться. Но теперь система тут не причем — это его собственный сбой. Рядом мисс Ллойд закуривает уже четвертую сигарету, рискуя окончательно отморозить пальцы. Время на часах успело перевалить за шесть утра, но декабрьская ночь все еще растекается по небосводу холодной темной рекой. Солнце не скоро поднимется из-за горизонта. Раньше, когда жизнь была, за неимением безотказной механической рабочей силы, труднее и ярче, среди некоторых людей бытовало мнение, что с годами концептуальная система личности человека практически не меняется. Но разве поведенческий паттерн, заложенный где-то в лобной доле головного мозга, не реагирует на внешнее воздействие, подстраивая действия индивидуума под условия, возникающие в среде? Иногда мистер Олсен из отдела дизайна в шутку называл Офелию «мозгоправом для бытовой техники», на что женщина — а как тут иначе? — смеялась, отмахиваясь от коллеги ответной шпилькой на тему расизма по отношению к андроидам. Тогда, в лучшее время, она воспринимала все легче, но теперь это кажется злой иронией — программистка никогда не причисляла себя к представителям подобной профессии, а в итоге ее мысли скатываются в пучину философских рассуждений по поводу деградации и развития личностных качеств с течением времени. Так что же есть на самом деле? Камски был прав, когда напомнил, что во время обучения в Caltech она была гораздо осмотрительнее. В студенческие годы мир был уже, словно кто-то специально сжимал его до крохотных размеров душной университетской лаборатории в Пассадине. Вещи тогда казались такими простыми, у них не было никакого двойного дна, а единственным страхом являлась летняя сессия, которую закрывать удавалось буквально с потом и кровью. В уютной «диванной» вселенной не было повода рисковать. Но время, так или иначе, меняет людей. Маленький уютный мирок, наполненный запахом океана и пронизанный яркими нитями калифорнийского солнца, давно рассыпался, уступив место серой угрюмости нынешних реалий страны. Личность человека развивается в том или ином направлении в зависимости от условий в которые он попадает, и на этом моменте теория статичности дает глубокую трещину — все устроено куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Программистка докуривает сигарету почти до самого фильтра, прежде чем повернуться к детективу. — Коннор, мы ничего здесь не найдем, — Ллойд цепляется промерзшими пальцами за куртку андроида, тянет его на себя, — я, конечно, понимаю, что тебе очень хочется побыть Индианой Джонсом, но пока попытки найти что-то неопределенное в снегу больше напоминают вырезку из шоу мистера Бина. Должно быть, сравнения с бессмертной классикой кинематографа активируют мыслительный процесс мужчины — его взгляд отзывается волной мурашек по всему телу, когда Офелия непроизвольно заглядывает в расширившиеся кобальтовые зрачки. Минутная пауза исчерпывает себя, и он отрывисто констатирует: — Начался процесс переохлаждения. Теплые пальцы смыкаются поперек ее ладони; Ллойд выдыхает в морозный воздух облако густого пара. Кажется, на ее памяти такая холодная зима в последний раз была в девятнадцатом году, когда Офелия, повинуясь идиотской традиции, развешивала на камине рождественские носки. И в какой момент она променяла это на путешествия по стране в компании девианта?.. Странный какой-то вопрос. Нелогичный. Коннор тащит ее за собой, минуя стройные ряды панельных многоэтажек и узкие переулки восточной окраины. Индианаполис кажется куда более приветливым, чем Детройт — здесь чистые, припорошенные снегом улицы, и нет такого количества бездомных и просто пьяных гуляк, которые обдолбались красным льдом так, что сознание улетело в стратосферу. Чем ближе к центру, тем сильнее трескается морозная корка глухой тишины; ни блокпостов, ни вооруженной охраны — только случайные прохожие, спешащие куда-то по делам. И ни одного андроида. Неужели военное положение на самом деле должно выглядеть так? Должно быть, на этот счет у всех свое мнение, и этим вполне можно аргументировать неравномерность и несогласованность распределения военных регламентов — в каких-то городах их, видимо, нет вовсе, а в каких-то и без того драконьи меры проверки доведены до абсурда. Интересный, однако, способ заключить мир. «Север Талботт-стрит» — читает женщина на указателе. Похоже, до центральной точки города — монумента солдатам и морякам, они все же не дойдут, но тепло, которое окружает ее, стоит только переступить порог какого-то бара, явно компенсирует отсутствие сил и времени на ознакомление с достопримечательностями. По ушам почти болезненно бьют мощные басы. Ллойд с опаской косится на Коннора, настойчиво проталкивающего ее куда-то сквозь толпу подвыпившей молодежи. Если его слуховой блок накроется, то запчасти найти будет крайне проблематично — модель RK800 не была официально выпущена, а значит, в магазинах Cyberlife необходимых биокомпанентов быть не может. Офелия крепче хватается за руку детектива, лавируя между — танцем это назвать сложно — агрессивно конвульсирующими людьми, и морщится, когда динамики оказываются в опасной близости от ее собственных ушей. За всю свою жизнь, в которой до определенного момента из разнообразия были разве что несанкционированные опыты однокурсника Стаббса по смешиванию аспирина с ЛСД, ей так и не удалось понять, почему у некоторых людей концепция «напиться и пуститься в пляс» вызывает столь бурный восторг. Если рассуждать, отключив логику, то это должно приносить облегчение и чувство эфемерной радости, но Ллойд, будучи в близком знакомстве с похмельем и его спутниками, за тошнотой и головной болью никакого позитива не замечала. Что ж, человеку всегда были свойственны иррациональные поступки, базирующиеся на парадоксальном отсутствии адекватного восприятия окружающего мира. — Тут очень шумно, — начинает вдруг Коннор, склонившись над ее ухом, когда Офелия оказывается зажатой между заштукатуренной стеной и ребром барной стойки, — но температура находится на оптимальном уровне, и никто не будет задавать лишних вопросов. — А, — программистка рассеянно кивает, упираясь копчиком в каркас из ДСП, — это ты так понял, что такое «конспирация»? –Я знал значение этого слова и раньше. — Понимать — не значит просто знать, Коннор. Легко ему, наверное, смотреть на мир с высоты своей импровизированной Вавилонской башни из поломанных строчек кода и хлипких огрызков заданных параметров — есть шаблон, так живи по нему и не лезь, куда не просят. Удобно, но Ллойд в этом видит куда больше недостатков, чем преимуществ. Разве можно чему-то научить индивида, который не обладает достаточной гибкостью ума и склонностью к самосознанию? Пожалуй, на такое способен только Андерсон, которому, похоже, не жалко уже ни нервов, ни здоровья — он так рьяно убеждал напарника в наличии чувств у андроидов, что у того чуть программное обеспечение не слетело вместе с заводскими установками. — Коннор. Мужчина как-то заторможено поворачивает голову, бросая озадаченный взгляд на протянутую женскую ладонь, и, топя интонацию в громкой музыке, откликается: — Да? — Потанцуем? Звучит до абсурда глупо, но Фэллс дает себе отмашку; в их ситуации не свихнуться — уже подвиг, так почему бы не позволить себе иррациональную вольность? И пусть даже танцует она еще хуже, чем играет в шахматы, такую возможность грех упускать. — Что? На идеальном лице RK800 красуется такое искреннее удивление, что программистка даже не в силах бросить колкость в ответ. Она выпрямляется так, что по стройному ряду позвонков электрическим импульсом прокатывается болезненная вспышка, и отблески от неоновых ламп отсвечивают разноцветными огнями на бледной коже, сплетаясь с густыми тенями в зрачках. Коннор, кажется, находит это красивым, но не может дать эмоции четкого определения. — Не прикидывайся, ты все слышал. — Женщина без видимого энтузиазма кладет холодные ладони на чужие плечи и многозначительно приподнимает бровь. — Да, но этого нет в моей программе, — андроид выдавливает слабую улыбку, чуть покачиваясь в такт музыке, — мне следует загрузить инструкцию? — Душа твоя черная, как фантазия Малевича, — вырывается у нее на выдохе, — не надо ничего загружать, сам настраивайся. Коннор отвечает ей коротким кивком, вслушивается в ритм внимательнее, но не понимает мелодию — анализирует вместо этого ноты. Джаз. Он помнит, что Хэнку нравилось слушать подобную музыку по вечерам, когда ему хотелось разгрузить мозг от лишней информации, поступившей во время расследования. Должно быть, это действительно помогает. Ллойд хорошо знает песни Фрэнка Синатры. Рука Коннора смирно покоится на ее талии, пока он лениво кружит ее по свободному от народа участку зала, и в голову вдруг ударяют воспоминания о далеком детстве, когда с ней так же танцевал Уильям. Старший брат тогда казался бесконечно добрым и прекрасным человеком, отец играл в гольф, а мать пекла персиковые пироги по четвергам и воскресеньям. Давно минувшее время кажется по-настоящему счастливым с гордого пьедестала прожитых лет. — Видишь, не ко всему требуется инструкция, — шепчет Офелия в ухо детектива, позволяет себе обхватить руками его шею, отвлекаясь, наконец, от мыслей о семье, — нравится? Мужчина рассеянно кивает, стискивая мощными пальцами чужой бок. Он все еще способен дать четкое определение своим эмоциям, но определенно точно чувствует разочарование, когда песня заканчивается. — Нравится. Вместо привычной ломаной усмешки на обветренных губах Ллойд проступает саднящая, но искренняя улыбка. Мимолетная вспышка радости, ярким пятном выделяющаяся на фоне свинцово-серой череды сумасшедших дней, пронизанных четким ощущением отчаянного страха, заставляет что-то под ребрами зашевелиться. Кажется, что мерзлая блокада из костей и металлических прутьев иллюзорного долга сдвигается, наконец, куда-то в сторону. Может быть, ради этого стоило пускаться в бега с девиантом, кто знает. — Станцуешь со мной еще один раз? Коннор несколько секунд скользит внимательным взглядом по ее лицу, прежде чем нагнуться и робко клюнуть ученую в уголок губ. Люди ведь так показывают свое расположение? — Когда все закончится — обязательно. В первый раз в жизни Офелия не находит, что сказать в ответ.

***

Индианаполис приходится покинуть в срочном порядке, едва первые лучи солнца касаются промерзшей земли. Коннор отрывисто бросает что-то про маячок и сигнал, а Ллойд, уже успевшая забыть про их детективную погоню в стиле Шерлока Холмса, успевает только кивнуть головой, прежде чем машина стремительно срывается с места. За окнами скользят сначала дробленые осколки городского пейзажа, — большая часть застройки на окраинах скрыта строительными лесами из-за активного процесса реновации — а затем старые коттеджные районы, сменяющиеся поочередно то обширными незаселенными участками, то фермами, то мелкими поселками, словно скопированными с известного стереотипа про американскую мечту. Днем ехать куда приятнее — меньше мыслей, больше возможностей увидеть страну. Раньше такого шанса, в силу загруженного рабочего графика, у нее не было, а теперь вот внезапно появилась, жалко только не в самый подходящий момент, как это обычно и бывает. — Так куда мы там едем? — В Атланту. Я получил сигнал. — Значит, сигнал, — программистка задумчиво тянет последний слог, прикладываясь щекой к прохладному стеклу, — надеюсь, в этот раз обойдется без шарад. Женщина никогда не была склонна к рефлексии. Обычно в таких ситуациях она брала сверхурочные и находила тысячу и одну причину, чтобы не начать заниматься самокопанием. И обычно это помогало — все, что могло вызвать желание заглянуть в глубины собственного сознания и поискать там способы открытия третьего глаза без медицинского вмешательства, успешно проходило, оставляя ее наедине с блаженной пустотой в черепной коробке. Но Элайджа Камски всегда был тем самым человеком, который способен вызвать экзистенциальный кризис одним своим присутствием. Вероятно, если бы мисс Ллойд верила в теорию заговора, то она с абсолютной уверенностью назвала бы его рептилоидом. А на самом деле он просто очень страшный и неоднозначный кадр. И подсказки у него такие же. Даже если не ударяться в самоанализ, то Офелия, проматывая картинки их внезапной — первой за четыре года — встречи, каждый раз ловит себя на мысли, что в тот момент внутри плотным узлом затянулся страх. Не в привычном понимании этого слова — бежать, прятаться и, еще лучше, отстреливаться не хотелось, но что-то определенно было не так. Был ли это эфемерный трепет перед неизвестностью? Возможно. А еще этот его загадочный «Сиэтл» — что ни день, то шоу с логическими загадками. — Хэнк звонил, — вдруг нарушает тишину Коннор. Он переставляет машину на автопилот, откидывается на спинку сидения и переводит взгляд на попутчицу. — Когда? — Тридцать три минуты и десять секунд назад. Ты курила. Машина резво несется по дорожному полотну, поднимая за собой снежные облака. Сквозь голые ветки деревьев можно разглядеть озеро Мортон, уже успевшее отчасти покрыться ледяной коркой. Кажется, раньше здесь недалеко был археологический заповедник, но теперь большая часть его территории отведена под застройку — Ллойд хорошо видит бетонные каркасы пятиэтажных зданий. — Что он сказал? Тот факт, что со временем от «старой» Америки остается все меньше, огорчает. Не только места, но и традиции, память — все это медленно уходит в прошлое, уступая прогрессу и прочим современным веяниям. Да только вот любая страна должна иметь историю, любая нация — корни, но об этом, кажется, помнят теперь немногие. Кажется, как раз Андерсон много говорил об этом. Уж кому, как не ему знать все о глобальной смене ценностей. — Скоро догонит нас.