Лотосы и стрелы

— Цзян Чэн Цзян Чэн Цзян Чэн Цзян Чэн Цзян Чэээн!! — Тебе вообще знакомо слово «репутация»? — едва сдерживаясь, процедил Цзян Чэн. — Убери его! Сделай, чтобы оно ушло! Цзян Чэну было стыдно за подругу. Бегать от собак в шестнадцать полных лет было позорно. Бледная Вэй Усянь тряслась, как лист на ветру, и Цзян Чэн по опыту знал, что её мало что удерживало о того, чтобы взобраться к нему на спину, как на дерево. Сердце Цзян Чэна сжималось от того, что ему приходилось отгонять собак – они ведь просто просили еды и выражали дружелюбие. Он кинул подальше немного сушеного мяса, которое он всегда носил с собой как раз для таких случаев, и, когда оба пёсика погнались за лакомством, вздохнул. — Можешь отпустить меня уже, — сказал он и каменные пальцы шицзе медленно разжали ткань на его спине. — Надо было оставить тебя дома, ты даже по городу спокойно пройти не можешь. — Ты такой холодный! Девушки таких не любят, им нужна забота. — Не суди о нормальных девушках по себе, — отпарировал Цзян Чэн. Назвать шицзе нуждающейся в заботе у него язык не поворачивался: характер Вэй Усянь был слишком свободолюбивый для женщины. Хотя, пожалуй, для мужчины тоже. Росшая на улицах, в нескольких шагах от того, чтобы продаться в дом увеселений, разве подходила она благородному миру заклинателей? Она гонялась за фазанами, взбиралась на деревья, перечила старшим и выучила шесть искусств, предназначенных для мужчин. Не такой должна быть заклинательница клана Цзян. Шицзе надула щёки, как дитя обиженное, и настоятельно не разговаривала с ним до конца всей прогулки, смотря по сторонам. И всё же, Цзян Чэну было с ней весело. От неё не было слышно слов об обязанностях, не подстёгивала она соответствовать статусу. Её невзгоды не посеяли в ней злобы, а талант не породил высокомерия. Ваньвань бегала быстрее мальчишек и стреляла в небеса, и иногда Цзян Чэну казалось, что стрелы эти пронзят облака и достигнут Нефритового дворца, и обрушится кара на нерадивую шицзе. Но лишь воздушные змеи падали оземь, Ваньвань улыбалась, и глаза её, обращённые к Цзян Чэну, сияли ярче звёзд. И вовсе не поэтому купил молодой господин клана Цзян подарок свей неуёмной шицзе. — О! — её глаза расширились от удивления, прежде чем сузиться в щёлки, и полился довольный щебет: — Цзян Чэн, а, Цзян Чэн! Решил внять моим советам и стать достойным дамским угодником? — Видно, я только зря потратил своё время! — вспылил наследник клана Цзян, вырывая коробочку со шпилькой обратно, отчего Вэй Усянь, перепугавшись, вцепилась в неё ещё сильнее. — Э-эй! Ты что делаешь? Это теперь моё! — Так и обращайся с ней подобающе! — Конечно, — воодушевлённо согласилась шицзе, — Я буду смотреть на неё каждое утро, протирать шёлком, молиться на неё… — Нет, всё-таки верни! Но Вэй Усянь отпрыгнула назад и нырнула, как рыба, под его руки, подавшись в сторону от Цзян Чэна. Оставив его позади, она хохотнула: — Сначала поймай меня! И умчалась прочь из комнаты, пока Цзян Чэн терял секунды на то, чтобы развернуться за ней и начать погоню. Несколько раз Вэй Усянь оборачивалась назад, проверяя, насколько близко шиди подобрался к ней, и держа коробку у груди. Её глаза так же сияли, и губы были растянуты в извечной улыбке, была эта улыбка сейчас какой-то другой. От неё у Цзян Чэна щемило в сердце, эта сладость растворяла горечь и любое разочарование. У Ваньвань в комнате наверняка было зеркало – у любой девушки оно должно быть, – и, наверное, она повертится перед ним, примеряя его подарок, точно как и любая другая девушка. *** Меч, флейта с потрёпанной красной кистью, разбитая Тигриная печать, пара лоскутов чёрного одеяния да дурная слава – вот и вся Вэй Усянь. Цзинь Гуанъяо забрал себе Суйбянь по праву лидера самого могущественного ныне клана, Цзян Чэн взял Чэньцин – по праву преданного брата. Цзян Чэн не раз оглядывал пепелище, не верил, что Вэй Усянь могла умереть так легко, так смиренно. Из пещеры веяло холодом и кровью, тудя тянулась вереница из младших заклинателей, тащивших на себе тела остатков из клана Вэнь. Внезапно его внимание привлёк проблеск в грязи. Цзян Чэн подошёл близко и чуть склонился, намереваясь оценить находку. Однако увиденное иглой впилось в его сердце. В сердце всего хаоса Цзян Чэн нашёл запыленную шпильку. Скромную, без камней или замысловатой резьбы, потому что не умел Цзян Чэн выбирать. На лотосе восемь лепестков и всего пара царапин несмотря на то, что куплена вещь была почти десятилетие назад. «Я буду смотреть на неё каждое утро, протирать шёлком, молиться на неё…» Почему она была здесь? — Когда же мы тут закончим? Не хотелось бы оставаться тут дольше, чем нужно, — пожаловался один из заклинателей своему товарищу. — Если хочешь уйти скорее, работай быстрее! — буркнул тот в ответ. — Трупы сами себя в омут не сбросят. Цзян Чэн резко отвернулся и зашагал прочь. Он не хотел увидеть красную ленту или то, что от неё осталось, у него было чувство, что он не вынесет, но спина его будто чувствовала чьи-то пальцы. Бездушные вещи не могли звать его обратно – то были следы Вэй Усянь, никем не подобранные, никому не нужные. Рука сжимала помятую испачканную шпильку и дрожала. Цзян Чэн убрал её в рукав, чтобы никто не увидел, и серебро обжигало его кожу. Треть года не утихал шёпот заклинаний, но ни единого отклика души Вэй Усянь, ни малейшего сигнала её присутствия никто так и не заметил. Меч, флейта, печать, бесчисленные злодеяния и тёмное искусство – вот наследие Вэй Усянь миру, вот чем запомнят её страницы истории. Не будет в них обещаний и подстреленных воздушных змеев, не будет в книгах серебряной шпильки, которую она хранила у сердца. Лежал кусочек серебра надёжно спрятанным от глаз, лежал, да так и остался лежать в тени тайных полок лотосового ордена, нетронутый, холодный, пока фиолетовой молнией истязали тех, кто следовал по пути Тёмной Старейшины. Ушла Вэй Усянь, исчезла, как сон поутру, и остался Цзян Вань Инь с одним лишь племянником, которого не знал, как растить и воспитывать, с единственной родной кровью и душой. Всё отняла у него Вэй Усянь.