Серенады Нью-Йорка

You give me a meaning Something I can breathe in I know, I know, I know It's a bittersweet feeling Longing and I'm leaving I go, I go, I go Tell my heart to lie But I know deep inside it's true That I wish I was there with you Dua Lipa — Homesick

Ньют поправил солнечные очки и, смотря сквозь лучи, мысленно похлопал собственной удаче — последние сорок минут он стоял в огромной машинной пробке, двигалась которая со скоростью двадцать сантиметров в минуту; ему казалось, что голова взорвется от напряжения, а грудь разорвет из-за чувства невыполненного обещания — посадка на рейс Томаса начиналась уже через сорок минут, а он только-только выехал на загородную трассу, ведущую к аэропорту. Вдобавок к пробке на улице стояло невыносимое пекло — казалось бы, что в такое время года должно быть пасмурно и прохладно, но Нью-Йорк решил сыграть с ним злую шутку — с самого утра температура на градуснике показывала семьдесят семь градусов по Фаренгейту — не будем говорить, что сейчас только половина восьмого утра. Со злости он пару раз ударил по рулю, из-за чего машина издала неприятный, протяжный сигнал, который сразу же утонул в других похожих звуках — другие водители, будто считая это забавным способом доставить себе удовольствие и скоротать время, начали делать то же самое, делая ситуацию еще хуже. Ньют в очередной раз посмотрел на часы: без двадцати восемь. До аэропорта при такой скорости оставалось ехать минут пятнадцать, что означало — если он и встретит Томаса (а он обязан!), то их прощание займет не более пары минут. «Черт, прости, я опаздываю», — дрожащими от страха не увидеть Томаса пальцами он написал ему короткое сообщение и сразу же не увидел — почувствовал, что пробка двинулась вперед — машина впереди стартанула сразу на несколько метров, и Ньют не смог сдержать радостного вопля — казалось, что у него открылось второе дыхание. Лоб покрылся испариной, и блондин, на секунду отрывая руку от руля, стер капли, возвращая все свое внимание дороге. Глаза то и дело кидались к телефону, надеясь увидеть там сообщение от Томаса, но тот, словно нарочно, не отвечал. Ньют вздохнул и кинул быстрый взгляд на безоблачное небо; солнце продолжало печь глаза даже через солнечные очки, поэтому приходилось щуриться, чтобы видеть дорогу впереди. Аэропорт он увидел сразу, и не смог сдержать теплой улыбки, понимая, что сейчас он наконец-то увидит Томаса, и у них будет достаточно времени, чтобы попрощаться. Идея поехать с ним ранним утром больше не казалась такой безумной.

***

Опоздание, по мнению Томаса, — это причина для выговора. Если, конечно, оно не имеет уважительной причины или каких-либо форс-мажорных обстоятельств. Если человек сам по себе не может рационально распределить свое время, то, спрашивается, что ему делать в журналистской среде? Эта профессия в первую очередь затрагивает все аспекты жизни, поэтому иногда лучше пожертвовать часовым сном или ленивым утром, зато потом за это получить определенное вознаграждение — будь то премия или повышение по службе. В реальной жизни все куда прозаичнее. Иногда неумышленное опоздание может элементарно стать причиной сломанной судьбы человека. И ведь никогда не узнаешь, что за собой оно может понести в будущем. Сорванная деловая встреча, мероприятие или просто дружеские посиделки — и неясно, чем обернется простое опоздание потом. Томас, возможно, преувеличивает, но ведь иногда такое действительно случается. Как, например, сейчас: последние полчаса он не отрывал взгляда от телефонных часов. У него в запасе примерно еще около пятнадцати минут: впереди его ждала проверка документов и багажа, но сейчас он был обязан дождаться Ньюта, который пару минут назад написал ему сообщение о том, что опаздывает, и это очень насторожило Томаса. Он мерил шагами огромное аэропортное помещение, то и дело смотря на часы и на электронное табло с обозначенным рейсом и временем — посадка на рейс до Лос-Анджелеса начиналась через полчаса. Томас умолял себя не паниковать; говорил себе, что Ньют обязательно успеет, что случается всякое, и их встреча не могла случиться просто так, чтобы теперь отчаиваться и улетать, так и не попрощавшись нормально. Он поправил задравшийся на пояснице свитер и опустился на сидение в зале ожидания. Локти упирались в подрагивающие от волнения колени, а взгляд то и дело пытался выхватить знакомую, блондинистую макушку. Томас не мог улететь, так в последний раз и не обнявшись с Ньютом, не увидев его легкую и сияющую улыбку. Он вздохнул и начал смотреть на других людей: полная женщина не спускала глаз с бегающих вокруг нее и создающих шум детей; темноволосый мужчина положил руку на плечо невысокой девушке, которая со слезами на глазах смотрела на информационное табло с рейсами; неизвестная бабушка держала в руках сумку и табличку с криво написанными словами: «Я все еще жду тебя». И Томас понимает, что все люди здесь связаны между друг другом: они чувствуют печаль, обиду из-за несправедливого расстояния; они улыбаются и смаргивают соленые капли в глазах, когда видят, что к ним идет тот самый человек, которого они так давно мечтали увидеть вживую. Жизнь — это самолеты, варьирующие на грани счастья и боли. Томас поднимается с диванчика и подходит к огромному панорамному окну; он провожает глазами пассажирский самолет, только что поднявшийся ввысь с посадочной полосы и оставляющий за собой вечные воспоминания о проведенном времени в Нью-Йорке. Виски пульсируют из-за крутящихся в голове мыслей и опасений — теперь ему начинается казаться, что Ньют не успеет, что прямо сейчас объявят регистрацию на его рейс, и все просто-напросто окажется зря. Их знакомство, разговоры и встречи. Томас держит себя в руках ровно до того момента, пока ему на плечи не легли знакомые, тонкие пальцы, а хриплый и тихий голос не прошептал на ухо: «Я все-таки успел». Он резко оборачивается и встречается взглядом с темными глазами Ньюта, в то время как он сам растягивает губы в неловкой и чуть-чуть скованной улыбке — парень боялся, что опоздает и не сможет попрощаться с Томасом на будущий месяц. Сердце стучало так сильно, что казалось, что оно сейчас разорвется в клочья; Ньют, наконец выдохнув, сделал шаг вперед и сразу же попал в объятия Томаса, который, моргнув, снова — как и тогда — опустил руки на лопатки блондина, а лбом уперся в его плечо, не веря, что он действительно обнимает Ньюта, как в первый раз — также крепко и с чувством, что это — последнее, что он успеет сделать в этой жизни. У Ньюта в голове проскальзывает ненавязчивая мысль, что он не хочет отпускать Томаса обратно — немного эгоистично, но с этим он поделать ничего не может. Не хочет, скорее. Он утыкается носом в шею брюнета, зарывается пальцами в его волосы на затылке и понимает, что прямо сейчас для него не существует мира, потому что весь его мир — это парнишка по имени Томас, к которому он так незабвенно прижимается прямо сейчас. У него дрожат руки — Ньют чувствует это, когда пальцы Томаса начинают несильно постукивать по его лопаткам; на губах расцветает кривая усмешка, а пальцы начинают перебирать спутанные пряди на затылке парня. Томас что-то говорит, но Ньют его не слышит, потому что сейчас его слух способен воспринимать только чужое сердцебиение. Вокруг спешат, куда-то торопятся другие люди, совершенно не обращая внимания на двух обнимающихся парней где-то около окна. Томас боится, что прямо сейчас объявят его рейс, и он даже слова сказать не успеет, но, если честно, даже если это и произойдет, он не пожалеет, потому что главное на сегодня он уже сделал — увидел искреннюю улыбку на лице Ньюта, и это определенно подняло ему настроение на весь будущий перелет и день. — Привет, — выдохнул Томас, когда они наконец разомкнули крепкое объятие и теперь смущенно отводили в сторону глаза. — Ты успел. Ньют кусает губы, пытаясь скрыть широкую улыбку на пунцовом лице. Он убрал руки в карманы и, нервничая, начал перекачиваться с пятки на носок, пытаясь найти какие-либо слова для ответа. Томас продолжал смотреть на его лицо и спрашивал себя: почему в груди так ноет, а сердце продолжает долбить его ребра, видимо, намереваясь расколоть их на части? Почему он пытается запомнить это улыбчивое, краснеющее лицо? Такое красивое на фоне огромного аэропортного помещения. В глазах Томаса. Вопрос, скорее, риторический и не требующий ответа, но Томас все равно пытается отыскать его в глубокой пучине своих чувств и мыслей. — Я буду скучать, — секунду подумав, уверенно выдает Ньют, и его пальцы дергаются в порыве прикоснуться к Томасу, но тот слишком увлечен красивым лицом Ньюта, чтобы заметить это. — Мы еще встретимся, — поколебавшись, отвечает брюнет, потом осознавая, что случится может всякое, но эти мысли он сразу же отметает — им не место в его голове. — Я тоже буду. — Ты так и не отправил мне фотографию. — Отправлю. Томас неопределенно мотает головой и вздыхает, чувствуя как между ними стремительно развивается пропасть, пересечь которую будет не так легко, как казалось сначала. Он тянет руку к Ньюту и, замирая от страха, касается кончиков пальцев; блондин вздрагивает, но руку не отдергивает, лишь делает едва видимый шаг и становится перед Томасом. Его пальцы увереннее скользят по чужой ладони и наконец соприкасаются с ней полностью. Он поднимает голову и сталкивается с изучающим взглядом Томаса, который, обомлев от легкого касания, проводит указательным пальцем по внутренней стороне ладони Ньюта. В этих прикосновениях скользит отчаяние, и парни чувствуют это, когда их ладони сплетаются, кожа к коже. Томас чуть-чуть наклоняется и думает, что хотел бы еще раз обнять Ньюта, но ясно понимает, что если сделает это — то больше не оторвется. — Я тут принес кое-что, — вдруг произнес блондин, аккуратно расцепляя их ладони и засовывая свою в карман, — не знаю, зачем, но… Томас видел, как шевелил пальцами в кармане Ньют; слышал, как бренчали ключи и как он ногтем царапнул, видимо, коробку с сигаретами; когда, забавно хмурясь, он наконец что-то вытащил из кармана, Томас поднял на него глаза и хотел спросить, что это, но сам понял уже через секунду: на раскрытой ладони лежал серебристый кулон с витиеватыми буквами, представляющими собой имя «Tommy». Брюнет оторопело смотрел на цепочку и поднял вопросительный взгляд на Ньюта; тот слегка покраснел и выдавил слабую улыбку. — Чего стоишь, бери давай, — буркнул он и, увидев то, как медленно тянется к кулону Томас, сам вложил его ему в ладонь, на секунду задержав свои пальцы на ней. — Я думал, что хорошо будет купить тебе подарок на память. Фотография фотографией, но должно же быть что-то материальное. От меня, по крайней мере, — он усмехнулся и провел рукой по волосам, отводя взгляд. — Сперва я хотел взять диктофон, но потом решил, что такие вещи журналисты сами должны выбирать. Тем более я в этом ни черта не понимаю. Томас рассмеялся и в очередной раз подавил желание притянуть к себе Ньюта. — Спасибо большое, — проговорил он, продолжая смеяться. — Черт, серьезно спасибо. — Да ладно, это просто кулон, — улыбнулся Ньют, радуясь, что Томасу понравился его подарок. — Я не только о подарке, Ньют. Я обо всем, — тихо сказал брюнет, усмехаясь. — Черт, это серьезно тяжело. Я имею в виду, что… хотел поблагодарить тебя за все время здесь. Без тебя эта неделя не была бы такой… живой, что ли? Не знаю, но я чертовски благодарен тому, что мы начали общаться. Я, может, еще не твой друг, но хотел бы им быть… — Ты мой друг, — резко перебивает его Ньют и привычным жестом щелкает парня по носу. Томас поднимает удивленный взгляд на блондина и делает шаг к нему, чтобы сказать что-то еще, но на весь аэропорт разносится голос, оповещающий пассажиров пройти на регистрацию рейса до Лос-Анджелеса. Ньют слегка приподнимает подбородок и наклоняет голову, переводя печальный взгляд на вмиг растерявшегося Томаса. Тот видит, как губы друга изгибаются в грустной улыбке и едва слышно шепчут: «Будь осторожен». Он хочет закричать, сказать, чтобы им дали еще несколько минут, но понимает, что это бессмысленно, и ему действительно следует уже идти. Ньют отодвигается, указывает рукой на регистрационный стол, к которому уже спешат люди, и кивает головой в ту же сторону. Томас берется за ручку чемодана и, не сдержав себя, на секунду притягивает за плечи Ньюта к своей груди и также быстро уходит, чувствуя, как начинает щипать в глазах. Успокоиться, говорит он сам себе, когда занимает очередь за какой-то женщиной, которая крепко держит за руку ребенка. Растрепанный мальчишка оборачивается и своими огромными глазами глядит на смаргивающего слезы Томаса; тот, почувствовав, что на него кто-то смотрит, опустил взгляд и вздрогнул. Мальчик смотрел изучающе, со сведенными к переносице бровями — видимо удивлялся, почему он плачет. Томас хотел скрыться от этого взгляда, но все, что он мог сделать — это отвернуться и упереться глазами в затылок женщины. Ребенок дотронулся до его ладони и склонил голову. Этот жест напомнил ему о Ньюте, который, скорее всего, все еще стоял где-то позади него. Оборачиваться он боялся — думал, что если сделает это, то точно плюнет на самолет и вернется обратно к нему. Цепочка обожгла его ладонь, как напоминание; руки дрогнули, а взгляд то и дело метался от чужого затылка к большим карим глазам мальчика. В салоне самолета, удобно устроившись на своем месте около окна, он думал над последними словами Ньюта. Мысли о том, как он уверенно назвал его своим другом, теперь упорно не покидали его голову. Можно ли стать друзьями за такой короткий промежуток времени? Томас не уверен, потому что всегда считал, что дружба — это проверенные временем отношения, построенные на взаимном доверии и уважении. А неделя? Можно ли довериться человеку за несколько дней? Ньют, видимо, считает, что можно. Томас всегда думал наоборот — даже Минхо он до сих пор не может назвать своим близким другом, хоть и общается с ним уже несколько лет — с курса второго, наверно. Томас не знал, есть ли лучшие друзья у Ньюта — он вообще, практически, ничего о нем не знал. За несколько дней сложно полностью раскрыться человеку и пересказать всю биографию. Ньют говорил только о своем менеджере, Мишель, но брюнет не был уверен, что та являлась его близкой подругой по совместительству — обоснования этому нет. Он вообще весь, вдоль и поперек, казался человеком, открытым для общения и новых знакомств. Весь такой светлый, солнечный, яркий. Томас не мог перестать думать о нем. Он вспомнил, как, играя на гитаре, Ньют заплакал. Так горько и искренне, что Томас просто был не вправе расспрашивать о причинах. Да и Ньют, видимо, был не готов открывать высокий занавес другой стороны своей жизни, потому что, как он сказал, «есть разница между медийной и личной». Томас был полностью согласен с блондином, но не отрицал, что не мучил себя жалкими и, конечно, неправдивыми предположениями. Откинувшись на спинку кресла, он отрешенно смотрел на разной формы облака, на меняющееся небо и подумал: если самолет сейчас разобьется, Ньюта он больше не увидит. Семья, Минхо, даже Галли — все они останутся здесь. Это так странно — вроде бы только что ты был жив, дышал, слышал, как стучится твое сердце, но буквально через секунду ты делаешь свой последний вздох и просто умираешь. Быстро, страшно и до сих пор неосознанно. Мысли сменяли друг друга одна за одной в хаотичном порядке: от фальшивой философии до каких-то бытовых вещей (например, неполитые папоротники у него в квартире). В голову внезапно ударило осознание, что слова, сказанные Ньютом, кажется, несли совершенно другой характер: под «другом» он имел в виду что-то другое, и брюнет осознал это так неожиданно, что его чуть ли не подбросило на месте. Та самая причина, почему его сердце замирало от пристальных взглядов, а губы сами по себе изгибались в мягкой улыбке, когда блондин смотрел на него. Ньют, тот самый Ньют, который внимательно и с толикой грусти в карих глазах наблюдал за улетающим самолетом. Он помахал Томасу, и брюнет сжал подлокотники, но не от страха, а чтобы вновь не расплакаться. Прямо как в первый день знакомства, усмехнувшись, подумал он и прикрыл глаза. Самолет стремительно набирал скорость, и вот они уже летят высоко над землей прямиком домой, в Лос-Анджелес. Приехав в Нью-Йорк, он сказал себе, что ничто не сможет вытеснить этот город из его сердца. Кажется, он жестоко ошибся, потому что Ньют со своей очаровательной улыбкой, сияющими глазами и тонкими, фарфоровыми запястьями вытеснил величественный Нью-Йорк, уверенно расположившись в его сердце. Томас сжимает подлокотники кресел и зажмуривается, понимая, что все эти чувства и желания, вызываемые Ньютом, были отнюдь не дружеские — это было что-то более глубокое, неизведанное самим Томасом и появившееся в нем еще в тот самый момент, когда он в первый раз увидел блондина — с кофе в руках и сигаретами в кармане. «Знаешь, кажется, я кое-что забыл», — вдруг пришло ему сообщение, и Томас недоуменно посмотрел на экран своего телефона. «Что?» «Сказать, что ты самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал». Томас почувствовал, как его сердце со всей присущей ему скоростью падает куда-то вниз.

***

Родители встретили Томаса со счастливой улыбкой. Брат стоял рядом, сложив руки на груди, так и говоря: «Где мой подарок?», но брюнет видел, что тот просто пытается скрыть свою радость и желание поскорее обнять его. Обнявшись с мамой и папой, он сел на одно колено и, вытащив из своего рюкзака небольшую, разноцветную коробочку, протянул ее десятилетнему брату. Тот подпрыгнул, чмокнул Томаса в щеку и побежал на кухню. Встретиться с родителями он решил только через неделю, так как первые несколько дней со всей свойственной ему медлительностью и расстановкой планов на будущий день он только успел разобрать вещи, а потом отправился к себе на работу, чтобы встретиться с редактором, поболтать с Минхо (он прислал ему около тридцати сообщений, когда узнал, что Томас вернулся в Лос-Анджелес) и в устной форме вкратце изложить, как прошло интервью. Друг задавал вопросы, все время ухмылялся, а в конце выдал: «Дружище, где моя весточка из Нью-Йорка?». Казалось, единственное, что его интересовало — это толстовка с инициалами города, которую позже подарил ему Томас. Но, несмотря на его нескромность и прямолинейность, слушал он внимательно, четко улавливая каждое слово, произнесенное Томасом. Редактор, выслушав рассказ работника, удовлетворенно кивнул и сказал, что материал получился «неплохим»; Томасу больше и не нужно — получить похвалу высшей степени пока удавалось только Терезе, журналистке, работающей в «Los Angeles Magazine» уже около трех лет. Сама она, увидев вернувшегося Томаса, улыбнулась ему и скромно поинтересовалась об успехе беседы, а также похвалила его работу, сказав, что «сама бы хотела взять интервью у Ньюта когда-нибудь». Галли в своей обычной манере пожал ему руку и даже раскошелился на короткую улыбку, которая исчезла сразу же, стоило Минхо появиться на горизонте и упрямо начать расспрашивать Томаса о поездке. И Томас чувствовал себя счастливым: поддерживающие его во всем коллеги, похвала от главного редактора, удавшееся интервью и поездка в другую часть континента, широкие улыбки родителей и громкие благодарности брата, когда он увидел, что привез ему Томас. Он даже сказал себе, что не будет зря грустить и набивать голову ненужными страданиями по поводу месячной разлуки с Ньютом и вечным желанием его увидеть, потому что, в принципе, весомых причин для плохого настроения не было. На концерт через три недели он обязательно пойдет и, если повезет, встретится с блондином за кулисами. В начале апреля он все-таки решил выбраться к родителям, которые его идею устроить традиционный семейный обед на заднем дворе встретили с особым энтузиазмом. Кажется, Томас даже слышал, как его брат, Люк, с недоверием спросил сидящего рядом отца: «Томас серьезно приедет?», а потом громко воскликнул, передавая привет брату. Брюнет рассмеялся, когда мама начала шикать на него и отправила делать домашнюю работу, оправдавшись тем, что «Томас приедет только тогда, когда ты закончишь делать математику». Парень не смог сдержать улыбки, когда слышал эти привычные реплики матери, которые когда-то говорила она сама ему. Он внезапно осознал то, как быстро он вырос и покинул родительский дом — ему уже двадцать один год, в то время как его брату через пару месяцев исполняется одиннадцать. В последний раз Томас был в родительском доме на праздновании Рождества; он приехал тогда на несколько дней: помогал украшать дом к празднику, съездил с отцом за рождественской елью, в компании брата упаковывал подарки и наблюдал за процессом готовки блюд на кухне. С декабря здесь мало что изменилось — разве что теперь на террасе стояли горшки с рассадой. Томас зашел в дом и улыбнулся, понимая, что его изнутри захлестывает приятное чувство теплоты и счастья, потому что он знал, что, куда бы он не пошел — его всегда будут ждать родные люди с готовностью поддержать и быть рядом. Люк, послушав скучные реплики матери насчет ее работы, убежал в сад вслед за папой, который сейчас следил за готовностью жарящегося на барбекю мяса. Томас проводил его взглядом и, продолжая слушать рассказ мамы, налил себе апельсинового соку, отдаленно слыша из сада громкие тирады брата. Солнечные лучи опаляли голую кожу рук, оставляя на ней красные отпечатки загара; Томас хотел снять футболку, чтобы было хоть чуть-чуть прохладнее, но понимал, что тогда на нем и живого места не останется. Сидеть с мамой в умиротворяющей тишине, перебиваемой лишь едва слышными разговорами Люка с отцом в саду и шелестением листьев деревьев, — еще одна причина, почему Томас в этот день чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. В стране, по крайней мере, — точно. Он наблюдал за родной женщиной и понимал: какие-то вещи никогда не меняются. Она все еще собирала волосы с помощью заколки с вышитыми на ней цветами; сокам предпочитала горячий зеленый чай, несмотря на обжигающую жару на улице; улыбалась так ярко и по-особенному, что Томас невольно вспоминал моменты, проведенные с матерью в далеком детстве, когда та точно так же изгибала губы в легкой улыбке; она, уже имея полжизни за плечами, сидела с такой же прямой осанкой, что выдавало в ней бывшую пианистку. Эта женщина была такой живой, такой настоящей. — Как у тебя дела с Терезой? — вдруг спросила она, когда Томас потянулся к земле за уроненной вилкой, и так и замер в неоднозначной позе, пораженный вопросом, который задала мама. — Эм. Никак, я полагаю? — ответил он, наконец поднимаясь. Женщина смерила его недоверчивым взглядом, хмурясь и, видимо, думая над следующим вопросом, который она может задать сыну. Тот же мысленно умолял Люка или папу вернуться во двор, чтобы избежать каверзные вопросов матери о его личной жизни. Но никто, кажется, возвращаться не собирался, а сидящая рядом мама уже была готова забросить удочку, чтобы получить желаемый улов, то есть — ответы. — Ты же ходил с ней на свидание, — уверенно сказала она и зажала между пальцами бумажную салфетку, — я подумала, что… — Нет, я не ходил. Она мне не нравится. Томас внезапно захотел рассказать маме о Ньюте и романтических чувствах, появившихся к нему буквально за пару дней. Сейчас он понял, насколько бредово это звучит, потому что нельзя влюбиться в человека за три-четыре дня знакомства. И, тем более, он до сих пор не уверен в том, взаимна ли эта тяга друг к другу у них или лишь односторонняя, что, в принципе, было бы куда комичнее. Он посмотрел на блестящую серебряную цепочку на его шее и решил — надо поговорить с мамой. Она поддержит его в любом случае, но Томас хотел услышать от нее какой-нибудь совет или вариант развития событий, потому что у самого него в голове — пустота, смешанная со страхом и странным трепетом раскрытия своих чувств Ньюту. Даже мысль об этом отдается мурашками по всему телу. — Ты говорил мне на Рождество, что пригласишь ее. — Кажется, мне нравится другой человек. Сказать это было откровенно тяжело. Томас невольно закрыл глаза, слыша громкий вздох и протянутое «оу» рядом. Он надеялся, что мама допускает то, что ему мог понравится парень, а не скажет сейчас: «И кто она?», — потому что тогда ему придется выкручиваться и краснеть еще больше, ведь он, кажется, не смог оправдать родительских ожиданий. — Он знает об этом? Тихий голос врезается в разум, словно нож в сердце. Томас приоткрывает глаза и удивленно косится на мать, которая тоже выглядела слегка напряженно и испуганно, ввиду внезапных откровенностей от сына — тот никогда не делился с ней чем-то сам, поэтому всегда приходилось устраивать «допрос» с особым пристрастием. — Нет, я думаю, — сказал брюнет, отпивая совсем чуть-чуть апельсинового соку, — не знает. Наверно, даже не подозревает. — Кто этот человек? Томас моментально стушевался под пронизывающим взглядом матери. Он был изумлен выдержкой и спокойствием со стороны родительницы; если честно, он ожидал, что мама будет лихорадочно выпытывать у него всю информацию об этом человеке (в его мыслях: девушке), но, видимо, этим ожиданиям сбыться было не суждено, и Томас был очень рад этому: сейчас ему как никогда требовалась поддержка от близкого человека. Он почувствовал появившееся в животе волнение вперемешку с сомнением по поводу того, стоит ли рассказывать маме о более тесном (если его можно так назвать) знакомстве с Ньютом и их встречах за пределами формальной рабочей обстановки. Ему всегда было тяжело говорить о своих чувствах с людьми — в такие моменты он чувствовал себя особенно слабым, потому что лоб покрывался липким слоем пота, руки начинали дрожать, а губы трескались; это — причина, почему он всегда отрицает всевозможные эмоции и чувства, в отличие от того же самого Ньюта, который несколько раз назвал его «удивительным» (Томас до сих пор не понимал, почему) и прямо признался в том, что он ему очень нравится. Хотелось бы верить, что не только в дружеском плане. Надежда на то, что его, Томаса, чувства будут взаимными упрямо поселилась где-то под ребрами и теперь разжигала внутри пламя, заставляющее мысли безостановочно крутиться и вынуждать его думать обо всей этой ситуации. Наверно, это было естественным процессом для влюбленного человека, но для брюнета это было чертовски непривычно — когда большую часть своего времени ты находишься в раздумьях и построении жалких теорий о том, как все может сложиться в будущем по типу «а если…». Он не знал Ньюта слишком хорошо, чтобы говорить себе уверенное «он мне нравится», но почему-то только от одной мысли о нем кожа покрывалась мурашками, щеки становились пунцовыми, а улыбка сама по себе появлялась на его нахмуренном лице, что выглядело довольно комично и «безумно», как выразился Минхо пару дней назад. Томас надеялся, что к приезду Ньюта сможет разобраться со своими чувствами, чтобы при встрече не выглядеть как сбежавший из психбольницы человек: с бледной кожей, полопавшимися в глазах сосудами и кривой улыбочкой, так и говорящей, что он «тюкнутый» (опять же, по словам Минхо). — Это, — он кашлянул и провел пятерней по волосам, — парень. Тот, у которого я брал интервью в Нью-Йорке. — Музыкант? — с интересом спросила женщина и улыбнулась. Сияющие глаза и добрая улыбка на лице матери поселили в Томасе уверенность. Он медленно кивнул и начал свой рассказ. Приходилось все время отводить взгляд и запинаться на особо приятных (и немного личных для него) моментах. Предложения выходили скомканными, но женщина, кажется, все прекрасно понимала и без сложных языковых оборотов — она с мягкой улыбкой слушала сына, кивала на его некоторые реплики и иногда гладила его плечо, когда видела, что Томасу тяжело собраться с мыслями. Думать о Ньюте было тяжело, а рассказывать о нем вслух кому-то, тем более маме, — просто невыносимо. Все «симптомы» неумения делиться своими проблемами и чувствами на лицо — учащенное сердцебиение, частое моргание и сбившееся дыхание. Томасу серьезно было тяжело; на некоторое время он даже испугался своей реакции на откровенный разговор с матерью — казалось, будто у него поднялась высокая температура с жаром в придачу. Ньют, будь он здесь, сейчас бы улыбнулся и по привычке щелкнул брюнета по носу, ругая его за то, что тот слишком много думает и придает значение ненужным вещам. Томас закончил говорить и облегченно выдохнул. Смертельная хватка в груди сразу же иссякла, оставив за собой лишь неприятный осадок недоговоренности и страха быть непонятым правильно. Стул рядом неприятно заскрипел, и Томас поморщился, вскидывая взгляд на поднявшуюся из-за стола женщину: она подошла к горшку с цветами и присела около него, устремляя все свое внимание на растущие там орхидеи. Брюнет наблюдал за ней, ожидая услышать хотя бы какую-нибудь реакцию, а не угнетающую тишину. — Выслушав тебя, я поняла, что ты просто обязан рассказать ему о своем запутанном состоянии. Вам следует разрешить это вместе, сынок, — она слегка склонила голову к плечу и улыбнулась поддерживающей улыбкой. — Если ты считаешь, что пока не готов, тогда дождись концерта, а потом обязательно поговори с ним. Не скрывай свои чувства от него, потому что если не попробуешь — никогда не узнаешь, взаимны ли они. — Ты не против, если я начну встречаться с парнем? — пораженно выдал Томас, вперив взгляд в тарелку с овощным салатом. — Что за вопросы? Нет, конечно, — женщина удивленно уставилась на сына и, поднявшись с колен, подошла к нему и слегка потрепала темную макушку. — Ну чего ты засмущался, а? Томас заметно покраснел и теперь пытался скрыть рвущуюся на лицо улыбку, а мама, увидев это, звонко рассмеялась и, поцеловав сына в щеку, ушла в сад со словами «пойду проверю чем это там еще одни мои дети занимаются». Брюнет откинул голову на спинку стула и растянул губы в блаженной улыбке, радуясь, что все складывалось так удачно. Осталось подождать всего три недели. Всего двадцать один день.

***

Ночью в квартире было чертовски жарко, а единственный вариант хотя бы как-то охладиться — выбраться из смертельной хватки постели и, щупая стены, направиться на кухню, чтобы налить в бутылку холодной воды. По плечам маленькими капельками стекал пот, голова кружилась из-за духоты, стоящей в доме; открывать окно — бесполезно, потому что свежего воздуха присутствует там столько же, сколько желания у Томаса просыпаться завтра в шесть утра. Сейчас просто хотелось охладить горло и умыться. Он застывает посреди кухни, прислушиваясь к звукам — где-то звучат сигналы полицейских машин, под окном слышны громкие голоса и басистый смех (Томаса передернуло), а где-то на верхних этажах продолжают бодрствовать соседи — вернее, сосед, предпочитающий по ночам разглагольствовать о смысле жизни, а днями напролет — отсыпаться, не обращая внимания на шествующих по своим квартирам соседям. Томас удивлялся, как ему еще удается засыпать в такое время — когда днем ему удается побыть дома, то все, что он слышит — это вечные хлопки дверьми и громкие ругательства на лестничной клетке. Дойти до спальни и не врезаться в мебель — еще одна причина, почему он гордится собой прямо сейчас. Организм больше не требует воды, сейчас ему нужен только полноценный сон, ради которого Томас плюхается на кровать, прикрывает глаза, чувствуя, как намокшая от духоты комнаты простыня прилипает к телу и оставляет на коже красные следы. Сознание уже практически провалилось в долгий сон, когда под подушкой раздалось неприятное вибрирующее гудение; Томас распахнул глаза и перевернулся на живот. Ему на секунду почудилось, что уже наступило утро, но все оказалось куда проще — часы показывали полночь, а на телефон ему просто пришло какое-то оповещение. Интерес превысил адекватные доводы разума, поэтому он, щурясь, разблокировал мобильный и, приподнявшись на локтях, посмотрел на пришедшее сообщение. «Томас, привет. Я не знаю, видел ли ты, что творится в сети, но так или иначе хочу извиниться перед тобой за давление. Я, честно, уже привык к этому, но ты можешь воспринять все буквально. Поэтому, прошу, когда увидишь (если не увидел) фотографии, забудь про них и никак не реагируй на комментарии. Помнишь, что я тебе говорил? Люди должны понимать разницу. Я не хотел, чтобы все так получилось. Извини, если разбудил тебя», — Томас рывком поднялся и сел, упершись затылком в твердую спинку кровати. Он несколько раз перечитал сообщение, но все равно не мог понять, о каких фотографиях вообще идет речь, и за что Ньют перед ним извиняется. Он отложил телефон и провел взмокшей ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя липкое ощущение страха и недоумения. Томас искренне боялся заходить в свой профиль — видимо, там действительно появилось что-то такое, из-за чего, кажется, Ньют был взволнован не на шутку. Он подумал, что если музыкант, всегда рассудительный и сдержанный в эмоциях, начал переживать, то Томас, с его привычкой накручивать и терзать себя ненужными мыслями и предположениями, тем более будет беспокоиться. Телефон вновь оказался в его руках. Он глубоко вздохнул и щелкнул пальцем по экрану, сразу зажмуриваясь, потому что яркий свет неприятно ударил в глаза. Секунду Томас думал, что ничего такого особенного не произошло, но когда взгляд зацепился за сотню новых оповещений, он нахмурился и почувствовал, как неприятной змейкой сводит низ живота из-за переживаний и страха того, что он может там теперь увидеть. Хотя, в принципе, он догадывался, что там будет. На фотографиях был он и Ньют в аэропорту — эти снимки можно было бы назвать милыми и печальными одновременно, если бы не тревожные обстоятельства: каждую минуту в сеть добавляли около шести-семи одинаковых фотографий, отмечая на них аккаунты Томаса и Ньюта; под публикациями ежесекундно появлялись комментарии людей, жаждущих узнать, кто же этот незнакомец, с которым так крепко обнимался Ньют несколько дней назад. Но, как говорится, беда не приходит одна — на профиль брюнета уже подписалось около двухсот человек, и он с широко раскрытыми глазами наблюдал, как число его подписчиков увеличивается со скоростью света. Такое вообще возможно? Захотелось сделать свой аккаунт закрытым — только бы не видеть всех этих комментариев под его фотографиями и подписывающихся на него людей. Казалось бы — почему бы и не порадоваться? Томас, возможно, был бы и счастлив, если бы на его неизвестной никому странице появлялась обратная отдача в виде отметок «нравится» или новых комментариев, но не при таких обстоятельствах, где, практически, его профиль был атакован поклонниками Ньюта. Тому, действительно, уже не было дела до этого, в то время как Томас с каждой секундой удивлялся все больше и больше. Было доступно всего несколько фотографий, но на каждой из них были запечатлены крепкие объятия. Томас мысленно дал себе затрещину — он прекрасно знал, что в таком людном месте их кто-нибудь да сфотографирует, и результат этот обязательно попадет в Сеть. Сейчас уже бессмысленно думать о том, как они могли это предотвратить, потому что фотографии уже есть, и их увидели многие. Томас внезапно подумал, что полюбоваться на снимки, скорее всего, сможет и Минхо, и Галли, и Тереза. Вот тогда действительно будет неловко. Он все-таки решил ответить Ньюту, потому что понимал, что тот, скорее всего, очень беспокоится о нем. Набирая сообщение, пальцы дрожали, поэтому несколько раз приходилось стирать и набирать его заново — в каждом слове было около двух ошибок. «Привет. Все в порядке, не переживай. Непривычно, конечно, что к моей персоне так много внимания, но я понимаю, что рано или поздно все утихнет. Все правда хорошо. Спокойной ночи» — он перечитал набранное около десяти раз, нажал на кнопку «отправить» и на всякий случай отключил все уведомления, чтобы не отвлекаться на каждое новое (странно, что до этого он ни разу не был потревожен этим) и спокойно лечь спать. Наверно, влюбляться в известного человека было не самой лучшей идеей. Но кто такой Томас, чтобы отказываться от собственного счастья?