Марбл

Сидеть с друзьями до поздней ночи, конечно, здорово. Здорово нажираться, как запойный алкаш. Точнее, здорово конкретно в тот момент, пока ты пьёшь, а потом плакать хочется. А ещё хочется сквозь землю провалиться, когда ты вдруг решаешь, что тебе внезапно надо домой, а помощи ждать не от кого, и единственным правильным решением в ту минуту является вызвонить самого неожиданного в данной ситуации человека. — Анатольев, алё, — слышится в трубке, — ты совсем берега попутал? Вместо ответа Кирилл что-то бормочет в трубку, а потом, кидая её подле себя на диван, смотрит на парней утёкшим взглядом. — Только никому, окей? Парни, естественно, тихо ржут, но кивают. В данный момент всё кажется почти нормальным. В какой-то степени даже правильным, но потом занавес самообмана и некого задора отпускает, что означает одно. Утром Кириллу было плохо. Нет, утром Кириллу было даже хуёво с большой буквы «Х». Он кое-как поднял веки, кое-как понял, где он и что он. Анатольев с трудом пережил все-все вертолёты, а потом в комнату зашёл Янович. Мирон хмурился, качал головой, но чуть заметно улыбался. Кирилл решил, что мужчина над ним насмехается, потому что ситуация нелепая, что пиздец. Но нет. Мирон принёс ему кефир, какие-то маленькие таблетки, а после сел рядом, кладя тяжёлую ладонь поверх одеяла на пояс. — И как оно? — спросил Мирон. Кирилл попытался закатить глаза, но от сего стало ещё хуже, будто, выкатывая глаза обратно, он открыл ворота своих с огромными усилиями загнанных внутрь вертолётов. Фёдоров даже похихикал, легонько гладя его, приятно опускаясь на талию. Сейчас Кириллу казалось, что это лучшее чувство на свете, но потом Мирон положил прохладную ладонь на его лоб, и стало в разы лучше. Янович запустил пальцы в его чёлку, массируя напряжённые корни волос, провёл глубже, вызывая лёгкую дрожь. Кирилл тихо застонал, прикрывая глаза. — Алкашня, — протянул Мирон. По интонации было слышно, что он улыбается. — Угу. Мирон взъерошил его волосы, всё ещё гладя, сел ближе, согревая. По сути, Кирилл и не мёрз особо, но, оказалось, оно было ему так нужно, так важно в данный момент, что он и сам теснее лёг. Фёдоров тихо хихикнул, забирая руку обратно. Анатольев едва не захныкал. — Не умеешь пить, так не берись! — Вы сами говорили, что говно должно выйти по молодости, — возразил Анатольев. — Но ты и меру знай! А если бы я занят был или на хуй тебя послал? — Но не послали же… И, если честно, Кирилл и сам знать не знал, нахуя он вызвонил именно Мирона, хотя друзей было валом, да не особо и хотел понимать этого. Каким-то шестым чувством он ощущал, что это именно тот человек, который точно заберёт его, которому он может доверять. Глядя на лёгкую улыбку преподавателя, Кирилл чувствовал, что не ошибся, потому что смотрели на него, как на самое дорогое, что в жизни было. Фёдоров похлопал его по бедру, поднимаясь с места, и подтолкнул бутылку и блистер с лекарством ближе. — Завтра на учёбу, так что давай, отходи, — изрёк Мирон, — а я пока бульон тебе сварю, чтобы точно на ноги встал. Мягкий тон давал понять, что, стоит Кириллу отойти, Фёдоров ему такую ебучку устроит, что похмелье раем покажется, но Анатольев не жаловался, ведь сейчас он мог ощутить себя человеком, о котором так трепетно заботятся. И ему это нравилось. Очень. Мирон заставил Анатольева выпить всё, что он принёс, помог приподняться, а потом — лечь обратно. Тихо ушёл, один раз обернувшись и снова посмотрев как-то по-особенному. Кирилл попытался улыбнуться, что вышло очень плохо, а после, закрывая глаза, недолго думал, почему всё так. В голове снова всплыла та теория про папашу.

***

Анатольев был большим ребёнком. Сидя у окна, парень забавно игрался с сигаретой в зубах, двигая челюстью и, тем самым, поднимая и опуская конец папиросы. Параллельно он что-то скролил в телефоне, кажется, уже забыв, что хотел курить. Сидящий напротив Мирон думал, улыбнуться ему, потому что это реально мило, несмешно пошутить, отобрать сигарету или ничего не делать и просто смотреть. Казалось, Кирилл и вовсе не замечал его присутствия, пару раз щёлкнул зажигалкой, но в целом продолжал залипать в телефон. В такие моменты Мирон ненавидел себя за то, что думает мысли, которые думать не стоит, что воображает картины, которые не имеют права на существование даже в его голове. Этот простой парень казался таким донельзя милым, что у Мирона невольно пробуждалось странное чувство, которое он мог интерпретировать лишь одним словом. Мог, но не решался. Даже себе. В итоге Кирилл всё-таки зажёг сигарету и даже окно открыл, заботясь об окружающих. Он молчал, шустро куря, а после — быстро доедая принесённый бургер. — Может, еду получше есть начнёшь? — вдруг вырвалось у Мирона. Фёдоров, говоря это, не думал, а когда подумал, то поздно было. Анатольев медленно перевёл на него взгляд, вопросительно поднял бровь. — Вы серьёзно? И, уж если начал, дави до последнего. — Желудок кончаешь же. Да и вообще… — Я готовить не умею, — честно признался Кирилл, — мне проще купить. — Но это же дороже. Да и разнообразнее питаться нужно. И качество… Домашняя еда есть домашняя еда, — продолжил Мирон, — а если не умеешь, то научиться недолго. Да и полезный скилл, знаешь ли. — Вы меня учить что ли будете? — с улыбкой спросил Кирилл, скорее, в шутку, чем серьёзно. — А интернет на что? — удивился Мирон. — Ну, если и с этим туго, то и я могу помочь. И, уж если начал, дави до последнего — да. Но и уметь останавливаться нужно. Мирон, вот, не умел. Казалось бы, спортсмен, хоть и в прошлом, но нихуя не умел. Ни-ху-я. Зато имел навык так эффектно попадать в задницу — хлебом не корми, дай во что-нибудь вляпаться. Вот, пожалуйста, и тут приключенице нашёл. Вечером, блять, на кухне. Как-то так и началась вся та катавасия, что длилась недели две. Мирон заранее знал, во что ему это вольётся, знал, чем закончится, но подписался на сие, думая, что хоть так сможет сделать что-то. Было два выхода: тщательно игнорировать наличие той ссаной хуйни где-то внутри или действовать, пусть даже с риском для себя. Он мог сделать вид, что его забота — чисто доброты душевной порыв. Так Фёдоров и сделал, посадив этого лося себе на шею. К слову, лося голодного и всепожирающего. Кирилл жрал за двоих Миронов и был таким хитрожопым и ленивым, что во концовке их попытки в готовку всё делал сам Мирон. Анатольев действовал по принципу «если хочешь не работать, делай всё так плохо, чтобы и думать забыли о твоей помощи». Он едва не сжег сковородку, порезался, довел Яновича до криков. И при всём этом стал такой надутый и обиженный, что Федорову было тупо проще самому готовить. — Блять, ешь бургеры свои! Пиццу, роллы — хоть чё делай! Заебал! Кирилл поднял ладони кверху, отступая на шаг назад. — Вы сами предложили, так что не я виноват. «Ты вынудил меня предложить это…» — про себя решил Мирон. Признал. У Кирилла руки были даже не из жопы, а хуй знает откуда. Он дольше писал сообщения и курил, нежели участвовал в процессе. Это Мирону стоило обижаться, потому что все его усилия летели в топку. Температура на кухне была невероятно высока, и причиной была не долго работающая плита. Но потом Мирон собрался. Шумно выдохнул, дёрнув плечами, как боксер перед боем. Он сильный дядя — он справится. — Окей, давай по-новому. Но по-новому не было. Привыкший к тому, что бытовая шняга его никак не касается, Кирилл не мог по-новому. Он мог так, как умел, а это значит никак. Суп они благоговейно пересолили, потому что: — Я солил или нет? — Вроде нет… — Мирон щедро сыплет соль. — А, не. Солили. Макароны у них переварились, потому что: — Ты время засек? Я попросил засечь? — Да минуты две варятся, — когда варились семь. В итоге они ели еду на вынос, тратя и без того скудные запасы денег, потому что после двенадцати ночи иначе не вышло. «Давай по-новому» повторялось с неделю точно. Мирон хотел сблизиться. Что хотел Кирилл — неизвестно. Мирон решил, что Анатольев хотел испытать его нервы, но терпел, потому что так их общение длилось дольше, так Кирилл хотя бы чему-то учился. — Ладно, дальше я сам, — в который раз повторял Федоров, ощущая полное отсутствие сил и желание вновь разораться. И Кирилл каждый раз уходил, но однажды, отложив телефон, твердо решил остаться, чем нехуево удивил Мирона. — Не, я помогу, — кивнул тогда Анатольев, — не всё же вам одному. Мирон тогда почти поверил в чудо, но оказалось, что у Кирилла тупо зарядка села, да и пельмени у них закончились. Кругом сплошные разочарование. В основном, разочаровывался Фёдоров в себе. Фёдоров продолжал терпеть, сдерживать порыв разъебать полкухни. Вдруг оказалось, что место на кухне было мало для двоих. Мирон задыхался сигаретным дымом, по-прежнему не теряя надежды на сближение. По сути, его душила и сама ситуация, поскольку она была тяжёлой для него: не тот пол, не тот статус. Не тот человек. Но Мирон тряс головой каждый раз, продолжая попытку идти вперёд, потому что и бросить всё не мог. Мирон был зависим, одновременно мечтая избавиться от этой зависимости и заразить ею самого Кирилла. Хотя бы через еду. Когда любые попытки стали казаться тупыми и бессмысленными, а Мирон был готов опустить руки, Кирилл всегда шел на сближение. Ведь Анатольев — большой ребенок. И это был главный пиздец. Когда Мирон и сам решает уже просто заказать какую-нибудь гадость, Кирилл вдруг готовит им ужин. Готовит так себе, но сам. И объясняет это тем, что вчера, увидев старания своего преподавателя, он понял, что делает что-то не так. В который, сука, раз! — Анатольев, блять, — выдохнул тогда Мирон. Выглядел их ужин отвратительно, но пах неплохо. А ещё подкупал тот факт, что готовил его Кирилл. Потом, когда они отмечали первый блин Кирилла, Анатольев признался, что сачковал, потому что боялся отравить Фёдорова. Мирон решил, что это всё тупые отмазки, но спорить не стал, ведь его план в какой-то степени сработал.