Марбл

Когда Кирилл понял, что ему не особо нравится то чувство, что он испытывает, глядя на своё персональное проклятье, Мирон Янович принёс ему в кабинет бутылку клюквенного киселя из местного супермаркета и пачку мини-круассанов. Запыхавшийся и очевидно уставший Фёдоров сел рядом, выразительно и крайне обеспокоенно глядя на взъёбанного Анатольева, тихо спрашивая. — Анатольев, алё, живой? Сам Кирилл тогда лежал на огромных листах с чертежами. Хуёво выполненными чертежами. Потому что кто-то в этой жизни сильно проебался. Парень поднял голову, глядя на физрука. — Спасибо Вам, — шепнул он полусонно. А потом всё окончательно скатилось по пизде. Янович нежно потрепал его по волосам, грустно улыбаясь, и всё — Кирилл ощутил то, чего так сильно боялся. В эту минуту Мирон вообще не выглядел как отец. Он смотрел на него, будто по-настоящему любил долгие годы, с заботой и лаской, как о самом важном человеке в жизни. Кириллу стало так тепло и хорошо, что он даже зарядился энергией, готовый ебать эти сраные чертежи в глотку всю ночь. Чё, чертежи? Вы этого хотели? Хотели, чтобы он сломался? Хуй вам! Он вас нахуй всех порвёт и сожрёт, запив киселем! Или кефиром! Неважно! Мирон ушёл почти сразу, потому что сегодня у него весь день был забит занятиями, но он таки сгонял в магазин и принёс ребёнку поесть. Кирилл громко шмыгнул носом, медленно садясь ровно, боясь спугнуть всё то ценное, что он получил от ласковых рук соседушки. Михайловна что-то долго жевала, твердя, что его таким макаром вообще отчислят, но Анатольев собрал сопли в кулак и разъебал. Чертежи, словно реально испугавшись грозно настроенного Анатольева, сдались его умелым ручкам. После, придя домой, Кирилл радостно заскочил на кухню, находя там мирно спящего за обеденным столом Фёдорова и его охуенно приготовленный плов, за который Кирилл убивать мог. В груди что-то больно ёкнуло, словно взорвалось, и растеклось приятным теплом, заливая все внутренности. Он аккуратно чмокнул мужчину в лысину, надеясь, что тот спит крепко, про себя мечтая, чтобы он это почувствовал и правильно понял.

***

Анатольев всегда думал, что он охуенно стойкий в плане употребления спиртного. Он мог выпить полбутылки водки — и нихуя. Но каждый раз он эпично проигрывал в литербол Фёдорову. — Опыт, Кирюш, — всё шутил Янович. Но Кирюша не сдавался. Однако каждый раз его оттаскивали в спальню, едва не на руках несли. И раньше парню было откровенно похуй, но сейчас… Анатольев впервые понял, что значит быть пьяной тёлкой. Он по-настоящему боялся перебрать и выдать Яновичу всё, что на душе лежит. А лежало там многое. «Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке» или почему Кирилл так внезапно решил, что много пить не стоит. Так он и научился чувствовать ту тонкую границу между «как водичка идёт» и «ща пиздец дивану». Хоть и не сразу. Он учился пить как взрослый в компании взрослого, с которым пить вообще не стоило — бред же. Кирилл по лезвию ходил, хромая и пританцовывая, каждый раз одной ногой срывался, едва не падая. И в последний момент его за руку ловил Мирон, сидящий рядом как стекло. Конечно, было проще вообще не пить с ним, но Кирилл тупо отказать не мог. Кирилл же ебать взрослый и дохуя самостоятельный. Кирилл же может каждый день пить. Каждую минуту. Секунду! Кирилл сильный и непробиваемый. А ещё Кирилл дико влюблённый. Когда Анатольев понял, что ему хватит, он долго залипал на кажущиеся в тот момент такими мягкими и чувствительными губы Мирона. Фёдоров широко улыбался, о чём-то говорил, шутил, смеялся. Своими охуенными губами, которые безумно хотелось поцеловать, укусить, оттянуть хотя бы одну, а потом приятно засосать, вылизывая. В какой момент они стали так часто вместе выпивать — слабо ясно, но Кириллу это почти нравилось. Нет, он тащился, кукухой ехал, вспоминая тупые мемы про «тяжело смотреть на губы, которые…», потому что тяжело было смотреть на всё! — Мирон Янович, я спать, — как отрезал, заявил Кирилл. Мозг плыл, сознание уже укрылось пушистым одеялом и махало ручкой. — А, ну, окей, — спокойно ответил Фёдоров. Анатольев кивнул ему, шатаясь, поднялся с места и зачем-то не сразу направился к выходу из кухни, а сперва подошёл к Мирону. — Сладких снов, — улыбнулся он. А потом чмокнул Фёдорова в макушку и ушёл, словно это нормально было. — Сладких, ага… Осознание сделанного пришло, когда Кирилл оказался в постели. Он накрылся с головой одеялом и беззвучно заорал в подушку. И какого вот, а? Анатольев запинал ногами и матрас, и одеяло, и вторую ногу. В голове ясно звучало растерянное и казавшееся таким по-плохому удивлённое «сладких, ага…», отчего к горлу ком подкатывал. В его черепушке было пусто, когда он сделал это — мозг был киселеобразный, вязкий и чуть жиденький. А потом он подошёл и поцеловал Фёдорова в макушку! Спасибо, что не в губы, блять. Анатольев повернулся на спину, в темноте глядя в потолок. Он часто заморгал, ища в голове тот самый смысл. Так хотелось оправдаться, но он элементарно не мог мозг собрать в нормально функционирующий орган. На-ху-я? Ну, просто. Потому что. Захотелось. Самое лучшее, что Кирилл сейчас мог, это уснуть, а потом сделать вид, что он всё забыл. Но так же неинтересно! Так скучно! Так любой может, а ты смоги по-другому — оригинальнее. Попробуй встать и выйти из спальни, едва в косяк не врезаясь, дойди кухни, где всё ещё горит свет. Встань позади всё ещё охуевающего физрука, с которым ты невольно живёшь, и скажи: — Это…я… Что «это»? Аналогично непонятно. Мирон смотрел с неприкрытым интересом и лёгкой улыбкой. Анатольев понял, что глубже погружается в дерьмо. Уже почти по самую макушку. Он открыл рот, чтобы ответить однако в итоге махнул рукой, выпил ещё рюмку и вернулся обратно в спальню. Кирилл закутался в одеяло, залезая туда с головой. Где-то на задворках сознания мелькала мысль «подойди ещё раз!», но он сдержался, пыжась и едва не ноя в подушку. Хотелось умереть. Хотелось переехать уже Хотелось вернуться и наконец накинуться на пухлые губы. Но. Анатольев зарёкся пить с Яновичем. Зарёкся вообще пить. Однако и тут проебался, зачилив однажды с Виталей. Тогда они сидели на скамье в парке и глушили вино из горла, из одной бутылки, как конченые. Холод уже не так тревожил, потому что попросту не ощущался. А потом мимо них прошли такие же пьяные физрук и экономист. Хи-хи за ха-ха, и вот было решено объединить мероприятие. Кирилл честно отпирался. Но Виталя был удивительно благоприятно настроен, как и преподаватели, которым так делать было по статусу не положено. Но это был точно последний раз, когда Кирилл пил с Мироном. Последний раз, когда он подолгу смотрел на длинные ресницы и охуенный нос. Кирилл пообещал себе, что ни за что больше не позволит случаю толкнуть его на идиотские поступки, вроде странных вопросов о личной жизни физрука и лёгкого (нет) флирта. Казалось, в такие моменты Федоров смотрит на него, как на последнего человека. Но утром, когда Фёдоров делился кефиром, взгляд его был совершенно иной. Кирилл путался. Из-за чего пил. Кирилл пил, из-за чего создавал себе и окружающим неприятности. Кирилл забыл уже думать о переезде, переваривая то, почему Мирон так загадочно улыбается каждый раз, когда Анатольев касается губами его лба.