Марбл

Они редко когда сговаривались, конкретно с целью поведать о своих планах. Как правило, Кирилл съёбывал — молча, предпочитая не рассказывать, чтобы папка ненароком не заставил сидеть дома «потому что экзамен нужно учить, а то вылетишь и никакого будущего ко-ко-ко!». Несмотря на жрущее чувство внутри и желание проводить вместе больше времени (а Кирилл уже и до такого дошёл), Анатольев так же старался отдалиться, чтобы стало проще. Было сложно дышать, смотреть на чужую улыбку, потому что он видел Мирона буквально везде. Сраная влюблённость душила, а ебаная приветливость и забота — с ума сводили. А еще дарили надежду, от которой окончательно хуёво становилось. Кирилл решил, что, если он будет реже видеть Фёдорова, реже общаться с ним и пересекаться, его хоть как-то отпустит. Нужно было отвлечься, потому что влюбиться в физрука-сожителя-МУЖЧИНУ — вообще не комильфо. Кирилл начал много курить, выглядел, как беженец из 2009, а ещё приходил домой под ночь. И почти каждый раз его встречал лысый сосед, его сонное «Фух, пришёл! Хули-трубку-не-берёшь?» и так далее. Нужно было отвлечься, спрятаться, несмотря на невероятную тягу и желание увидеть поскорее. Кирилл нашёл себе хобби. Однажды, идя домой, слегка шатаясь, он увидел, как какой-то парнишка резво перепрыгнул забор, сделал какие-то сальтухи. Пьяному Кириллу это показалось сродни божественному откровению. Он захотел так же. Пьяному Кириллу ничто не стоило разговориться с шайкой паркурщиков, утянуть их в своё состояние, а потом подружиться. Первое время было сложно, но цель впереди неслабо мотивировала, чего Кирилл не испытывал давным-давно. Было в этом что-то волшебное, такое приятное. Анатольев достигал маломальских результатов, отчего внутри тепло разливалось. Через тернии к звёздам — через ссадины к ушибам и переломам, но с выполненным наконец трюком. Кирилл приходил домой ещё позже. Мирон стал ещё заботливее, потому что весь ушибленный Кирилл — «это-что-такое-ты-где-так-умудрился-опять-дрался-что-ли». Анатольев отнекивался, в который раз вернувшись на стадию непринятия. Тогда в Мироне включался физрук и он начинал давать ему свои физручные советы, учить, как правильно разогревать мышцы. И при этом не было произнесено ни слова о том, что Кириллу стоить бросить это дело. — Постарайся по-другому сгруппироваться, — предложил тогда Мирон, — стой, я тебе адрес одного зала дам — там недорого и батутный парк охуенный. Скажи, что от меня — скидос сделают. Забота, смешанная с поддержкой и мягкой улыбкой, разбивала всякое самообладание, и Кирилл кое-как сдержался, в итоге прячась у себя в комнате. Фёдоров бесил и трогал, заставлял сердце биться чаще, при этом — кровь кипеть от ярости. В какой-то момент Кирилл решил, что не на Мирона злится, а на ситуацию и себя. И Кирилл пошёл в этот зал, делал, как говорил Мирон, про себя грязно ругаясь, потому что это помогало куда лучше, чем слова его новых товарищей, потому что вечером Фёдоров точно спросит, как оно, а Анатольев не сможет не поблагодарить и едва не зарыдать от того, насколько всё хуёво. Анатольев взглянул на девочек в зале, которые аналогично смотрели на него. У них были слишком длинные волосы, решил парень. У них были волосы. А ещё сиськи. А ещё они не были его физруком, так что Кирилл улыбнулся им и молча вышел. Они не были Мироном. Никто не был Мироном, кроме самого Мирона. Фёдоров головного мозга. Кирилл хмурился всю дорогу до дома. Опять был зол на ситуацию, на себя — чуть меньше. Шёл дождь, дул холодный ветер, но Анатольев не торопился домой. Там же опять… этот. Он весь вспотел ещё в зале, а в душ не успевал, так что шёл так — холодный, голодный, уставший и разочарованный. Тогда он забежал в кафешку, чтобы хотя бы перехватить кофе, благополучно игнорировал сообщения, сидя у окна и греясь. Мимо пробегали люди, в кафе народ тихо шушукался, а Кирилл всё ещё игнорил сообщения. Когда вибрирующий телефон таки заебал, Анатольев сдался. Тяжело выдыхая, он достал мобилу и быстро пробежался глазами по уведомлениям. Оказывается, его телефон насиловал Даня. Это был Даня! Всего лишь Даня! «Кирюха срочно ответь есть тема. Кирююхаааа блээт! Кир! Кирюша. Кирильян! Кирилидзе!» В конце текстовых криков был скрин от Витали. Глухой, мать его, телефон. У Витали всё было хуёво, поэтому он звал ребят затусить, предлагая на халяву топнуть на концерт — мол, это вам от меня подарок на конец года, билеты лишние, а вернуть никак, потому что бумажные. Предварительно проржавшись, Кирилл быстро настрочил ответ: «Хули нет если да?» И продолжил цедить кофе. Киреев начал писать о какой-то крале и своей очередной неразделённой любви. Виталя, косплея Кирилла, пропал отовсюду. В общем, страдали все, а от этого веяло… поддержкой? Только вот парни же не из-за лысых мужиков страдали, если только Виталя не втрескался в их экономиста, а Даня — в охранника, с которым он постоянно срался. Ну, к примеру. От абсурдности своего же предположения, Кирилл невольно заржал, после чего понял, что, да, ему всё-таки получше стало.

***

Мирон понял, что палится, когда заметил себя за тем, как разглядывает ноги Кирилла. Когда тот подался в паркурщики, потрёпанный, невыспавшийся и выглядящий так, словно неделю с запоя, Анатольев посвежел, окреп мышцами. Мирон даже гордился им, видя в потерянном парне того, кто наконец обрёл нечто ценное. А потом, широко улыбаясь Кирееву, Анатольев сделал сальто и ёбнулся на пол под громкие аплодисменты. — Вот это трюк! Вот это мастер! — заржал Киреев. Кряхтя, но всё ещё улыбаясь, Кирилл поднялся с пола, потирая ушибленный локоть. Он всё ещё что-то болтал, а у Мирона уже сердце в пятки ушло. Пиздец, блять! Сальто делает он! Охуеть теперь! — Алё, Анатольев, — крикнул ему Мирон, а после подбежал ближе. — Это что за выкрутасы? — Да всё ок, Мирон Яныч, — кивнул Кирилл, — живой же. — Хуёйже! А если бы сломал чего? — Сломал бы — вы бы пизды получили, — хохотнул Анатольев. — Очень смешно, ага. В итоге кое-как Фёдоров заставил Кирилла пройти с ним в тренерскую, потому что у горе-паркурщика из локтя кровь пошла. В комнате никого не было, и Мирон усадил его за стол, ища аптечку. Он быстро протер рану, залепил ее и проверил юношу на предмет переломов. — Я же не фарфоровый, Мирон Янович, — вдруг как-то грустно ответил Кирилл, — не обязательно со мной так аккуратно и нежно обращаться. Федоров, глядя на его кислую мину, едва не рассмеялся. — Ты идиот? Причем тут это? — вспыхнул он. Желание смеяться быстро сменилось злостью на тупизм парня. — А чего вы как девчонкой? Это нельзя, тут аккуратно, там не пизданись… Я же парень, блять! Мирон судорожно сглотнул, недовольно качая головой. Чем дальше, тем становилось веселее. — Тыквой сильно ударился? — спросил он. — Да чего сразу ударился? — А чего сразу «как с девушкой»? Я забочусь, потому что хочу. Ты же нихуя сам не можешь, а я переживай каждый раз! — Ну, спасибо! — Пожалуйста! Анатольев потёр локоть, хмурясь. В конце они перешли на крик, что, возможно, заметили ребята. Мирон очень надеялся, что всё-таки не заметили. Уходить Кирилл не спешил, задумчиво пялясь в стол. — Я не настолько безнадёжен, — пробубнил Кирилл. — Может, и не настолько, но я каждый раз настолько переживаю. Мирон не особо и контролировал поток слов, но и смысл врать не видел. Похуй, скажет как есть. Кирилл начал невольно качать ногами, поднимая взгляд на него и легонько улыбаясь. — Серьезно? — тихо спросил Кирилл. От его теплой улыбки Мирону даже поплохело. Опасное дело, но деваться некуда. Это была та самая его любимая улыбка, за которую он бы полцарства отдал. — Правда. И вот Кирилл улыбнулся ещё шире. Он поднялся с места, шлепая к выходу. — Спасибо, — напоследок сказал парень, — я постараюсь сделать так, чтобы вы не сильно переживали. — Очень сомневаюсь… — Но я попробую! Они недолго смотрели друг на друга. Пара шла, ребята остались без присмотра, но, камон, самый главный ребенок сейчас находился рядом с преподавателем. Мирон подумал, что в этой сцене было бы классно мягко чмокнуть Кирилла, потому что он по-прежнему неотрывно смотрел на него. Но Федоров смог лишь положить ладонь ему на плечо. — Спасибо, — прохрипел Мирон. Кирилл кивнул, гордо вышагивая в зал, пока Мирон, кажется, микроинфаркт словил.