Долгая дорога в бездну

- Мне предложили работу, - с порога объявляет Ньютон. Германн не сразу находится, что ответить. Ньют совершенно определенно нуждался в смене обстановки – из них двоих именно он первым столкнулся с выгоранием. Вести несколько проектов одновременно, курировать выводок нервных аспирантов и преподавать оказалось сложнее, чем оба они предполагали. Снова и снова сравнивая работу в Шаттердоме с «мирной» жизнью, Германн приходил к неутешительному выводу – тогда, в хаосе и постоянном напряжении, он не уставал настолько сильно, как сейчас. В случае же с Ньютом всё очевиднее становилось, что с недавних пор ему почти физически тяжело приходить в колледж, и даже лекции, к которым он раньше и не старался готовиться, до того легко и непринужденно у него получалось часами рассказывать о любимой теме, стали пыткой. Гейзлер выходил из аудитории буквально посеревшим, и чтобы прийти в себя ему требовалось гораздо больше времени, чем позволял перерыв между парами. Германн не осуждал его: он не мог и представить, как вел бы себя, оказавшись на месте Ньюта, смог ли бы вообще сохранить достойное лицо. Через ослабшую, но по-прежнему не исчезнувшую пост-дрифтовую связь, Германн чувствовал, что Ньютон куда более встревожен и взвинчен, чем обычно, однако обсуждать это Ньют не хотел, а Германн не предлагал. Чрезмерная забота – как о физическом, так и о душевном здоровье – всегда действовала ему на нервы, и он полагал это справедливым и для всех остальных. Поговорит, когда захочет – решил Германн. Ньютон так и не захотел. А теперь он приходит и говорит, что меняет работу, и это исключительно логичный и верный поступок. - И кто же эти счастливцы, которым придется тебя отныне терпеть? - Ты их не знаешь. Шао. Сравнительно молодая компания, но уже неплохо поднялись. Штаб-квартира в Пекине, филиал в Токио и планируют расширяться. Герм, Герм, Герм! – Ньютон кружит по гостиной, взмахивая руками, точно в танце, - О, как же это великолепно! Такой размах! Столько всего!.. - Я рад за тебя, - он действительно рад, только почему так холодно и дрожат руки?.. – Поздравляю. - Я буду приезжать на выходные… в отпуск… как получится, в общем, - Германну хочется рассмеяться: Ньютон искренне верит, что сможет мотаться через половину мира каждые выходные, и что все наладится именно сейчас, когда у него появилась такая потрясающая работа. Потребовалось не более двух недель, чтобы уладить организационные вопросы: передать не завершенные (и не особенно важные - важные Ньют увозил с собой) проекты новым руководителям, решить, как аспиранты будут дописывать работы и защищаться, запаковать образцы, оборудование – и Ньютон уехал. Германн ожидал от себя тоски и бессонницы, думал, что перестанет нормально функционировать, но на следующее утро проснулся как обычно, как обычно отправился в колледж и… работал. После обеда прочитал лекцию, обсудил с аспиранткой предстоящую публикацию. Ничем не примечательный день. Разве что дома вечером было слишком тихо. В колледже Ньюта быстро заклеймили трусом. Не раз и не два, проходя мимо групп студентов, Германн слышал: «Неудивительно, что он свалил», «Никто бы не остался после такого», «И пусть катится». Особенно неприятно было, что и преподаватели говорили приблизительно то же, только добавляли возмущение тем фактом, что им пришлось посреди учебного года перераспределять нагрузку и искать замену. Обещание Ньютон сдержал. Когда он приехал в первый раз, Германн испугался, что ему переломают ребра. - Ньютон?.. думал, ты позвони… - его сметают с места и вжимают в стену, прежде чем он успевает закончить фразу. Ньют целует его так жадно и судорожно, будто в последний раз они виделись несколько месяцев, а не недель назад. - Уже раскаиваешься, что сменил работу? – в перерывах между частыми короткими поцелуями усмехается Германн. - Еще чего, - фыркает Ньютон. - Там охрененно, - он рывком выдергивает рубашку Германна из брюк, - Ну, что ты встал как вкопанный? У меня на тебя большие планы. - В отличие от некоторых, - высокомерие в голосе Германна очень сильно портится тем, что он не в состоянии перестать улыбаться, - Мне завтра на работу, и если ты самонадеянно полагаешь, что ради тебя я брошу всё, то… - То я совершенно прав! - гордо заключает Ньют. Он приезжал еще несколько раз, в каждый визит забирая с собой что-нибудь, что не поместилось в чемодан в прошлые разы, пока Германн с удивлением не понял, что от вещей Ньютона в их (нет, уже его) квартире осталась разве что пара галстуков. *** Конец августа в Шанхае выдался невероятно жарким – самым жарким за последние лет пять, о чем Германну уже успели сообщить несколько продавцов и таксистов. Однако к первым неделям сентября удушающая жара начала потихоньку спадать. Можно было бы выйти из гостиницы и пройтись по всем туристическим местам, по достоинству оценить, как восстановился город и его порт, крупнейший в мире и едва не разорившийся во время Кризиса Разлома. При желании, Германн мог бы и выйти на знакомых в местных университетах – может быть, читать мотивирующие лекции первокурсникам и не было пределом его мечтаний, однако, возможно, пообщаться с коллегами было бы неплохой идеей. Германн думал, что его вскоре снова вызовут в Фудань для продолжения экспертизы – но Чин, номер которой он восстановил в новом телефоне, отвечала только, что еще не время, нужно подождать, нужно получить обработку повторного ЭЭГ и кардиограммы, и томографии... мысль, что его специально выдерживают в томительном, нудном ожидании, выводила из себя, но когда наконец раздается звонок и его спрашивают, не сопроводит ли он Чин на военную базу, чтобы вместе с ней доставить Гейзлера в Фудань, Германн ухватывается за возможность с напугавшим его самого энтузиазмом, и прибывает на место на полчаса раньше условленного времени. - Почему вы не пользуетесь дронами? – спрашивает Чин, пока служба безопасности проверяет их документы, - Могу понять тех, кто считает это черной магией, но вы же работали с машинами, вы знаете их протоколы. - Именно: я слишком много работал с машинами и я очень хорошо знаю их протоколы. В тот момент Германн старается не думать о том, что ему на самом деле не нравится то, как искусственный интеллект расставляет приоритеты. Если бы на дорогу выбежал человек – чью жизнь оценили бы важнее? Чтобы дать четкий ответ, нужно знать все переменные, но Германн точно знает, что искусственный интеллект логичен и беспощаден, и он бы не колебался, выбирая между жизнями двух человеческих особей. А в вопросе о судьбе Ньюта, он не оставил бы тому и шанса, и сейчас надеяться Гейзлер может только на людей и их иррациональность. Что бы там ни говорили результаты томографии и ЭЭГ – куда большую роль будут играть люди, читающие эти снимки. Германн всматривается в лицо Чин – понимает ли она, что от нее зависит, позволит ли она жажде мести затмить все прочие чувства – но либо девушка очень хорошо владеет собой и не показывает эмоций, либо, что вероятнее, Германн просто неспособен их прочитать. В первый свой приезд на Шанхайскую военную базу, где располагалась тюрьма, он не особенно осматривался - не столько потому что рисковал на свою беду узнать что-то, что ему знать не полагается, сколько из-за усталости, лишь усугубившейся сменой часовых поясов. Сейчас же, идя вместе с Чин в сопровождении конвойных, приставленных к ним для транспортировки Ньюта, он видел весь плац и, если бы только ему было интересно, смог бы пересчитать все имеющиеся в распоряжении базы вертолеты и патрульных Егерей. Эти Егери, кстати, определенно новодел, Германну подобные модели еще не встречались. Он не может удержаться от вопроса: - Здесь хватает вертолетов, чтобы перемещать столько Егерей? - А они своим ходом идут. Этих, наверное, увезут патрулировать границу, им не нужно будет делать марш-броски на сотни километров. Дальше идут молча, молча опускаются на несколько этажей ниже уровня земли, один за другим проходят посты, на каждом из которых приходится проверять документы. Германну упорно кажется, что Чин хочет что-то сказать, она то и дело искоса смотрит на него и отводит взгляд, каждый раз, как Германн поднимает на нее глаза. Она определенно не уверена, что может делиться этой информацией, но, похоже, ей тоже не с кем обсудить всю эту историю с комиссией, и после очередного, последнего на их пути к камере, поста охраны желание говорить побеждает смятение. - Вы знаете, контроль психики над физиологией у него феноменальный. Ни за что не сказала бы, что в его карте значится униполярное и пограничное расстройства вместе со всеми предпосылками к дефициту внимания. - Восемь лет ремиссии? - Или восемь лет мании. - В этом состоянии никто столько не выдержит, – уточняет Германн, чувствуя, что в груди волной поднимается жалость. - Гейзлер же выдержал практически ежедневный дрифт с кайдзю. Он крепче, чем кажется. Но ваш прошлый визит – такого я еще не видела. Ужасное зрелище, - Германна коробит от интонации восторга в ее голосе, Ньют с таким же восхищенным придыханием рассказывал о том, могут ли кайдзю потеть, и как именно они это делают. Длинный коридор оканчивается у двери, дополнительно укрепленной снаружи арматурой. - Добрый день, мы за Гейзлером, - Чин протягивает охранникам стопку бумаг, которые необходимо подписать перед тем, как открыть дверь. Те переглядываются, а затем смотрят на Германна и Чин с недоумением. - Его час назад забрали в Фудань, - отвечает тот, что в звании лейтенанта. - Я только что из университета, - возражает Чин, - Никто не распоряжался о перемещении. На мгновение Германн полностью теряет связь с реальностью. Перед глазами темнеет. В ушах звенит, словно рядом с ним только что разорвалась шумовая граната. Потому что этого не может быть, и тем страшнее осознавать, что всё это происходит на самом деле. - Откройте! – чужим и жутким голосом кричит Германн и ударяет тростью по двери камеры, - Откройте, черт вас подери! Он знает, что его ждет, но должен увидеть своими глазами. За его спиной Чин панически обзванивает коллег, службу безопасности, кого-то из персонала базы – всех, кто только приходит на ум. Растерянный лейтенант открывает дверь. Разумеется, камера пуста. - Его нет в университете, - упавшим голосом говорит кому-то Чин. – И мы не знаем, где он. Германну кажется, что пол уходит у него из-под ног. *** К приходу офицера военной полиции Германн все еще не до конца синхронизировался с окружающей действительностью. Вокруг что-то происходит – а он сидит в сером коридоре вместе с Чин, которая выглядит оглушенной, и ждет. Как когда-то в Шаттердоме мимо проходят люди, занятые своими делами, слышны разговоры об организации кордонов вокруг города – база живет своей жизнью, а они на обочине и им остается только ждать. На Чин просто нет лица – подписываясь на участие в комиссии, она явно не была готова к тому, что дело примет подобный оборот. «Не вешай нос, подруга, всё обойдется» - тихим шепотом отдаётся в голове, и Германн ловит себя на надежде, что Ньют успел выехать за пределы Шанхая до того, как было установлено оцепление – и в то же время четко понимает, что Ньюта должны остановить и этим спасти. Германн невесело смеется. Почему он вообще решил, что сможет хоть на что-то повлиять? Откуда у него этот комплекс бога и вера в собственное всемогущество? Он может вызвать у Ньюта припадок – и только. Чем это помогло? Ну а теперь, что он может сделать теперь, когда Ньют находится неизвестно где и еще не факт, что он вообще жив? Даже если и жив, то это вопрос времени: одинокий, поглощенный своими демонами сумасшедший против всего мира за пределами охраняемого периметра – у него немного шансов дожить до конца месяца. «Я не один» - возражает негромкий голос. Германн не удивляется этому, он привык и он знает, что всё в его голове. «Надеюсь, ты смог найти адекватных сообщников, а то, зная тебя, ты опять свяжешься с контрабандистами» «Ну, спасибо, конечно, за честность. Ты, безусловно, считаешь меня инфантильным подростком, но я в состоянии позаботиться о себе» Диалог воображается так легко, словно Ньют сидит сейчас перед ним. В пыли и – почему-то – копоти он то смотрит исподлобья, понурый и обиженный, то наоборот – запрокидывает голову и смотрит свысока, с наглым вызовом, будто Германн всерьез грозится написать очередную жалобу на коллегу за разбросанные образцы. «Я неплохо справлялся с этим лет восемь и дальше смогу…» «И к чему тебя это привело?» «А тебя?..» - ухмыляется Ньют. На его руках ещё видны следы от пластиковых наручников, морщась, он растирает запястья. «…звание одного из опаснейших безумцев и вероятность получить смертный приговор – это то, к чему ты стремился?..» «Лучше, чем быть никем, - неожиданно ядовито объявляет Ньют и хохочет, однако в следующую секунду становится смертельно серьезным, - А ведь у него были все документы» Это уже другой голос, и Германн на мгновение пугается, того, что в его сознании завелся кто-то еще, прежде чем понять, что это произносит сидящая рядом Чин. - ...у него были все документы... – сокрушенно причитает она. Воображаемый Ньют пожимает плечами – и исчезает. Не растворяется плавно в воздухе, не рассыпается пылью, а как сменившийся кадр – был, и вот уже нет. - Прошу прощения? - Видели, сколько постов надо пройти? На каждом проверяют разрешения. Это большой пакет документов, которые оформляют вовсе не в деканате. А у того, кто пришел за Гейзлером, были они все... Германн чувствует бесконтрольный, запредельный ужас, какой ощущал Ньют, когда к нему тянулись извивающиеся языки Отачи, но его мысли прерывает офицер, которого сопровождает мужчина в гражданском, так же коротко, по-военному стриженый и с блестящим значком партии на лацкане. Мужчина протягивает Германну руку. - Тайо Ванг, Национальная Служба Безопасности. Я буду присутствовать при вашем допросе. - Добрый день, господин Ванг, - учтиво кивает Германн, поднимаясь и пожимая руку. Это из-за тебя и твоих товарищей я едва вывез свои образцы, да? – Как вам угодно. Проводивший допрос офицер оказался неожиданно учтив и расторопен. Приготовившийся к многочасовому монологу Германн и не думал, что его отпустят так скоро. Оказалось, ему нужно было только под пристальным взглядом агента службы безопасности назвать офицеру причину своего визита на базу, роль в медицинской комиссии, отношения с «доктором Мин Чин» (теперь Германн знает, как ее зовут; это добавится к тому мертвому багажу бесполезной информации о людях, с которыми он знаком), «степень близости с Гейзлером» и поставить подпись под показаниями. Предпоследний пункт к его удивлению вызывает даже не раздражение – а лишь бледную его тень. Германну не нравилось и не нравится облачать очевидное в слова, тем более этот офицер и сотрудник службы безопасности – да-да, и они тоже – скорее всего, читали его досье со всеми подробностями биографии. Германн фыркает, спрашивая себя, остался ли среди причастных к суду и комиссии людей хоть один, не знающий еще о его дисплазии и привычке пить зеленый чай с молоком? По окончании допроса Ванг просит Германна пойти с ним. - И куда же? - В нашу штаб-квартиру. Необходимо обсудить рабочие вопросы. - Вы хотите и меня проверить на вменяемость? – он в принципе понял бы, если бы Тайо начал отпираться, но тем больше оценил честность ответа: - После того, что произошло, – да. Германн помнит времена, когда подобные слова вызвали бы у него панику, однако сейчас он разве что раздраженно выдыхает: день будет потрачен на бюрократию. - А наш разговор, разумеется, прослушивается? - Как и все разговоры. Это военная база. - Я под подозрением? - А как вы думаете? – Германн с трудом сдерживает нервное, Ньютоновское хихиканье, – Просто мы предпочитаем беседовать на своей территории. Когда Германн и Ванг сдают пропуска на пост охраны, в помещение быстрым, дерганым шагом входит растрепанная и бледная Вальберг. Проигнорировав Тайо, адвокат сухо кивает Германну и, протянув второму охраннику паспорт, нетерпеливо барабанит пальцами левой руки по стеклу, ожидая пока ей выдадут карту пропуска, правой же набирает что-то на телефоне. Выражение ее лица пугает, и даже если бы Германн хотел завести разговор, он бы заставил себя промолчать – плотно сжатые губы и хмурая складка между бровями остудили бы пыл и куда более разговорчивого человека. Кроме, может быть, Ньюта. Надо быть немного эмоциональнее робота Boston Dynamics, тогда разговор пойдет сам собой, - выходя на улицу, слышит Германн саркастическую ремарку, - Представляешь, всё настолько просто. *** - Что будет с доктором Чин? – спрашивает Германн, равнодушно провожая взглядом мелькающие фонарные столбы, их мелькание успокаивает и убаюкивает. Свет поблескивает в лужах оставленных недавним ливнем, который прекратился так же резко, как и начался, - И остальными членами комиссии? - С ними все будет хорошо, - кивает Ванг, печатая на планшете сообщение, - Если докажут свою непричастность к инциденту, им даже разрешат продолжить работать, - он убирает планшет в бардачок и оборачивается к Готтлибу с сочувственной улыбкой, - Сожалею, что приходится так портить ваш день, но это дело государственной важности. Германн хочет насмешливо возразить, что у него все равно не было никаких планов на вечер, почему бы и не заняться делами государственной важности, когда водитель, с грубым и сложным для понимания Германна тяньцзиньским акцентом сообщает Тайо что-то. Германн разбирает только отдельные слова: «машина», «следует», и, глянув в зеркало заднего вида, замечает синий японский автомобиль с рулем справа. Он узнает эту машину. - Я его уже видел в Шанхае… - Германн не успевает закончить фразы – что-то со свистом пробивает заднее стекло. - Пригнитесь! – рявкает Ванг, и прежде чем Германн понимает, что происходит, он уже, скрючившись на своем сиденье, смотрит, как от сквозной дыры по лобовому стеклу расползается паутина трещин. Выхватив из скрытой под пиджаком кобуры пистолет, Тайо стреляет в направлении синей машины. – Пригнитесь, если жить хочется! – кричит он, заметив, что Германн чуть приподнимает голову, чтобы понять, что происходит. В этот же момент едущий по встречной полосе грузовой фургон с яркой рекламой службы беспилотной доставки на капоте делает резкий поворот, выезжая на противоположную половину дороги, и встает поперек, почти полностью перекрывая полосу. Водитель Тайо выворачивает руль вправо, чтобы объехать по обочине – из-под колес в воздух взметается мелкий гравий, громко ударяющийся о днище машины, – и практически завершает маневр, когда фургон с рёвом сдает назад и ударяет по заднему бамперу автомобиля, пытаясь столкнуть его с дороги. Пронзительно-громко крикнув что-то на своем гортанном диалекте, водитель берет еще правее, машина, смяв металлическое ограждение, ныряет в кювет, и, выбравшись из него, под завывания перегретого двигателя, несется по засаженному каким-то кустарником полю. - Мы под обстрелом! - кричит Ванг в передатчик на запястье. Еще одна пуля выдирает клочок набивки из сиденья возле его плеча. Дворники размазывают по треснувшему лобовому стеклу грязные брызги. – Отправляю координаты. Два транспорта, около шести человек, возможно, больше, - воздух прорезает череда выстрелов, - Одно малокалиберное автоматическое оружие, - заключает Ванг, перезаряжая пистолет и, прежде чем снова скрыться за спинкой сиденья, делая еще несколько выстрелов, - Остальные ручные. В районе есть вертолеты? - Свет фар режет темноту и всё сливается в пляшущую черно-желтую мешанину. Мысли мечутся и путаются, Германн очень старается не расшибить лоб о собственные колени. Гротеска и абсурда ситуации добавляет писк авторегистратора, предупреждающего, что у него заканчивается питание, - Прикройте с воздуха. С нами гражданский, - автомобиль петляет по полю, подскакивая на неровностях и разбрасывая комья земли с колес, - Да, это Готтлиб. - С хлопком взрывается пробитая шина, затем другая, и Тайо громко ругается. Спущенные колеса вязнут в сырой земле, и автомобиль начинает выписывать кривые, пьяные петли, - Попали по колесам. Машина дальше не пойдет, - он оборачивается к Германну, - Дальше только пешком. Вертолет уже рядом. Всё будет хорошо. Германн совершенно точно знает, что им не уйти, но страх сильнее него – оступаясь, падая на колени, и, сдирая ладони, поднимаясь, он пытается бежать. Продолжая тонким писком напоминать о низком заряде, авторегистратор безучастно ведет запись. На маленьком дисплее хорошо видно, что Германну не удается преодолеть и двадцати метров – его сбивают с ног и, подхватив под руки, волокут спиной вперед. Батарея садится. Камера выключается. *** Возвращаться в сознание так тяжело, словно он был под общим наркозом. Открыв глаза, Германн видит над собой натяжной потолок гостиничного номера, но, с трудом моргнув, понимает, что это – серая бетонная плита, нависающая так низко, что вызывает клаустрофобический холодок в животе. Мысли постепенно упорядочиваются, пульс возвращается в норму и Германн наконец может что-то слышать кроме стука собственного сердца, отдающегося в ушах. И он слышит дыхание, и по какой-то едва уловимой интонации выдоха узнает, еще даже не повернув головы в сторону этого человека. Ньютон. Германну требуется все его самообладание, чтобы не подать виду, что он очнулся, лишь искоса наблюдая из-под полуприкрытых век – Ньют неподвижно сидел в раскладном походном стуле и был совершенно не похож на себя. Он будто и не моргал, смотря перед собой остекленевшими глазами. Робот, у которого выключили питание. Германн подумал, что если бы он нашел в себе силы коснуться его руки, то вместо кожи под пальцами ощутил бы медицинский силикон. Германн вздрагивает когда «робот» оживает, кряхтя, расстегивает пуговицы знакомого черного жилета, который теперь ему несколько мал, и поднимается. Окоченевший от растерянности и ужаса, Германн смотрит на него, не зная, чего ожидать. - Я все еще считаю, - совершенно непринужденно, словно продолжая только что прерванный разговор, говорит Ньют, - Все еще считаю, что «Свидетели Древних» - тупое название, но оно прижилось, ничего не могу с этим поделать. Здравствуй, Германн.