Пленочный фотоаппарат, холодное пиво и дебилы

Если бы у Хэнка спросили, насколько это круто — захлебнуться собственной кровью, Андерсон ответил бы не сразу. С одной стороны, он бы сказал, что смотрится это, наверняка, дико круто. Эпично так. Вся харя в кровище, взгляд в небеса, пафосная мелодия на фоне… Хотя. Наверное, он бы все-таки ответил, что это, блядь, самая тупая смерть из всех возможных. Реально, лежишь себе в грязи и дерьме и булькаешь собственной кровью, даже харкнуть не можешь. Такое только для аниме и сгодится. Точно. Для аниме. Так Хэнк думал, распластавшись на земле и зажимая слабеющей рукой кровоточащую рану сбоку. К металлическому вкусу во рту быстро привыкаешь, к запаху — не так уж скоро, но Андерсон отлично справляется. В голове стоит гул и, кажется, рядом стоит крик — чей-то беспокойный крик. Хэнк не слышит. Кто-то бьёт его по лицу, просит не засыпать… ведь так же? Ведь перед ним стоит же кто-то? Или нет? Чёрт его знает. Веки тяжелеют. Прежде чем потерять сознание, в его голову бьёт целый шквал образов: бледно мерцает лицо Коула, смеётся молодая Нэнси и… Коннор. Много, так много Коннора. Три дня. Как же давно это было.

***

— Слушай. Вот чисто гипотетически — в теории — если вдруг во время задания на мой член нападут три киберкрасотки, и я не обращусь за помощью, можно ли считать это благородством? Взгляд Коннора, обращённый на незадачливого горе-любовника, говорит о многом. Ну, в частности, о том, что Гевин Рид — полный идиот и распиздяй, но наверняка ещё о чем-то. Не может же он думать только о том, насколько же непутевый из Гевина… любовник? Партнер? Спутник по жизни? С другой стороны, думается ему, на месте Коннора сам Рид не переставал бы думать об этом ежечасно. — Гевин, — андроид вскидывает брови, сложив тряпку, которой он до этого протирал раковину. — На сколько ты себя оцениваешь, если рассчитываешь, что запасть на тебя могут только неисправные секс-андроиды? Человека ты в расчёт даже не берешь? — А ты был бы не против, если бы я переспал с человеком? — заинтересованно тянет Рид. Не то чтобы он в самом деле собирался. Конечно, Гевин любил трахаться. С возрастом его либидо, благо, поугасло, но Рид не прекращал строить из себя бывалого альфа-самца. Тем не менее, что-то маленькое и светлое внутри (Рид звал его про себя «иисусий червяк») подсказывало, что нихрена у Гевина не выйдет, даже если член его не просто встанет, а восстанет против хозяина с агрессивным желанием трахнуть хоть лежачий камень. Просто потому что, ну. Дома ждал бы Коннор. Привычный, спокойный, какой-то по-особенному свой Коннор. И будь прокляты все эти невербальные обязательства, их связывающие, но Гевин даже с Рианной переспать не смог бы, не чувствуя себя после этого куском бисексуального дерьма. А вот с Бейонсе — другое дело. — Ты бы всё равно вернулся домой? Коннор клонит голову, развязывая фартук. Это подарок матери на новоселье, вспоминает Гевин. Он ни разу не использовал его по назначению не только потому что не готовил в целом, но и потому что не мог толком надеть — разве что когда был в своей лучшей форме, но то дела минувшей, тридцатилетней давности. Зато Коннору шло идеально — как по размеру, так и по фасону. Он точно не задумывался домашним андроидом? Его точёная, неизменная фигура, к слову, порой служила Гевину напоминанием, что он делит быт не с живым человеком, а с машиной — ну не может коп не ожиреть за столько лет службы. — Конечно, — отзывается Рид, отодвигая от себя тарелку с недоеденным омлетом и ломтиком бекона. Готовил Коннор чуть хуже, чем терпимо, но что поделаешь, когда самому по утрам жопу с постели отрывать впадлу. Вот и приходится давиться, но жевать. То, что несъедобную пищу можно просто-напросто отправить в мусорное ведро, Гевину в голову как-то не приходит. Коннор же старался, ну. «По крайней мере», сетует Рид про себя, «хоть сброшу немного». Или заработаешь язву, как вариант. Над ответом Коннору он отчего-то не задумывался ни на секунду. — Тогда всё в порядке, — спокойно отзывается андроид. — Пока ты возвращаешься домой, мне всё равно, с кем ты спишь. — Диод светит голубым, и Гевин делает вывод, что Коннор не кривит душой. — Почему? Коннор только поводит плечами. — Я не предназначен для удовлетворения сексуальных потребностей, мы говорили об этом не один раз. — Он ищет, чем занять руки, и не находит ничего лучше, чем снова взять тряпку, смяв её в руках и выкрутив. Монетку, очевидно, оставил в других штанах. Ну, точнее, в штанах вообще. Сейчас-то он в шортах. — Ты можешь воздерживаться, говорить, что доволен тем, что имеешь, но я знаю, как устроена физиология у мужчин. Коннор наматывает тряпку меж пальцами, трет её подушечками, но диод лишь время от времени мигает, не меняя цвета. — Я не могу удовлетворить тебя, я даже не то чтобы в состоянии в целом получать удовольствие физически. Поэтому… да, я не имею никаких проблем с тем, чтобы ты спал с кем-то ещё. Коннор говорит спокойно, в какой-то степени даже сдержанно, и говорит он верные вещи, в которые верит сам, но Гевин всё равно не чувствует себя на своем месте. Может ли у андроидов быть комплекс неполноценности? А депрессия? У андроидов есть психотерапевты? Конечно, Коннор говорит то, что должно, и Гевину должно стать легче… но легче не становится. Ему немного дико принять рамки, которые достаточно широко и вольно очертил Коннор. Гевин не привык основываться на сухой логике (как ни иронично для человека его профессии), и поэтому он поднимается со своего места. Он двигается к Коннору, и тот отвечает ему незаинтересованным взглядом. Гевин, оказавшийся уже привычно вплотную, кладёт руку ему на талию и, сдерживая старческое кряхтение, но всё-таки приподнимает Коннора, усадив его на тумбу. Андроид, не сдержав улыбку, наклоняется, легко касаясь губ Рида своими. Он заводит назад выбившиеся волосы и отвечает на мягкий, ненастойчивый и немного ленивый поцелуй. — Ты меня удовлетворяешь полностью, срань ебаная, — говорит он в самые губы где-то между поцелуями. — И попробуй только в этом сомневаться, я тебе глаз на жопу натяну. Коннор прыскает со смеху, забавно сморщив нос. Романтика у Гевина, конечно, своеобразная. Рука его лезет Коннору под край шорт, но тот быстро осекает Рида, накрыв его ладонь своей и отодвигая её. — Старший детектив, — коснувшись чужого плеча, Коннор чуть наклоняется вперёд, обдавая дразнящим шепотом ухо Гевина. — Через полтора часа мы должны быть при исполнении. И Рид почти что стонет ему в шею. В светлую, гибкую, прогнувшуюся навстречу шею. — Если продолжишь так меня звать, ни на какую работу мы не успеем. — Как? Старший детектив? И улыбается. Ох, как он улыбается. — Блядина. Гевин целует его снова, кусает нижнюю губу и отрывается, не прекращая ласкать бедро Коннора под тканью шорт. — Я выпрошу для нас ночную смену. — Хэнк меня убьёт, — Коннор запрокидывает голову, страдальчески простонав. И где только научился? — Я обещал явиться утром. — Раньше надо было думать, — хмыкает Гевин, доставая из кармана брюк телефон. Он не удерживается, наклоняясь и целуя чужое колено. — Ладно, разберёмся. Не накажет тебя папа. — Он мне не… — Это я уже слышал. Завали ебало. Он задирает Коннору футболку, прижавшись губами к животу и держа телефон у уха, пока сам Коннор ведёт ладонью по выступающим позвонкам на спине Рида. Он шумно выдыхает. За окном поют алкаши и стрекочут поздние птички, а на плите что-то льётся из-под закрытой крышки и останавливаться не собирается. День обещает быть безоблачным.

***

Возвращаясь домой глубокой ночью, Коннор уже привычно встречает Хэнка на диване за сериалом: в последнее время они оба подсели на тупые мелодрамы. Что поделать, если Великолепный Век не крутят круглыми сутками, а с возрастом засыпать без дополнительной помощи и вспомогательных средств всё труднее. — Я п… — Да, да, извиняешься за то, что поздно прибыл. Я помню, — ворчит старый лейтенант, вытянув ноги на кофейном столике. — Тебе не нужно отчитываться передо мной каждый день. Я тебе не отец. Хэнк немного пьян: Коннору не нужно анализировать, чтобы это понять. Либо по дороге купил спиртное, либо в доме осталась заначка, ещё не найденная Коннором. Это, конечно, дело получаса в самом крайнем случае, но он всё равно приятно удивлен изобретательности Хэнка. Он следует в гостиную, попутно закатав рукава и принявшись сгребать со стола остатки еды и грязную посуду вместе с жестяными банками. Надо бы ещё влажную тряпку притащить. — Бросай это, Коннор, — шумит Андерсон недовольно. — Ты ведь не домработница, примости свои пластиковые булки на диван и давай выпьем. — Я не пью, Хэнк, — напоминает он вежливо. — А-а-а… понял. Ты, типа, за ЗОЖ? Турнички, соки, вся херня? — Я андроид. Но Коннор всё равно сел. Он аккуратно собрал посуду, отодвинув её в сторону, и оставалась всего одна бутылка, с которой Хэнк никак не желал расставаться. — Вау… и давно ты так? — Думаю, с момента производства? Нет, Коннор всё-таки ошибся. Хэнк не просто немного пьян — он очень даже перебрал. Не стоило оставлять его одного так надолго. — Тяжко, наверное. — Что? — уточняет он, очевидно, пропустив какую-то простую мысль, которую пытался выдавить из себя нетрезвый Хэнк. — Ну это. Быть андроидом. Типа, ни рода, ни племени. Жрать не можешь, срать тоже — жопа-то декоративная. Ни напьёшься, ни накуришься. Что это за жизнь вообще такая. Коннор не берёт его слова в толк. У Хэнка сейчас развязан язык, и спросу с него никакого. Стрелка настенных часов неумолимо ползёт к часу ночи. — Хэнк, нужно спать, — начинает андроид мягко, пытаясь расположить строптивого лейтенанта к контакту. Когда-то Маркус дал ему наводку, что стоит вести себя как можно более снисходительно и дружелюбно, потому что старики — те же дети. Им необходимы забота и уход, но заставить принять их это — задача не из лёгких. — Поздно уже. — К черту сон, — ворчит Андерсон, но бутылку андроиду отдаёт. Тот быстро поднимается и, забрав посуду, всё-таки идет на кухню. Ничего, кроме как тяжело вздыхать, Хэнку не остаётся. — Да хватит туда-сюда бродить. Сядь со мной, поговори. Тут Коннор оживился. Он оторвался от раковины, не закончив с мытьём, и высунулся, показавшись в гостиной. — О чём говорить? — Да о чём угодно, — бросает он необдуманно. — Можешь начать с ебыря. Он уже сказал тебе?.. Ткнув пальцем Хэнку в щёку (Коннор не мог ничем объяснить свое желание прикасаться к людям, но во всяком случае для себя он со временем нашёл оправдание: это было забавно), андроид начинает: — Его зовут Гевин. Вы и сами в курсе. И нет, — диод наполовину окрасился в желтый. — Что он должен был мне сказать? — Знач’, не сказал. Ага, — кивает Хэнк сам себе. — Что не сказал? — Узнаешь, — Хэнк потряс перед ним пальцем, словно пытаясь пожурить Коннора, но проблема заключалась в том, что делал он это не перед лицом «провинившегося», а в пустоту. То ли кофейный столик отчитывал, то ли телевизор, то ли собственные тапочки. — Я бы ещё хотел спросить, что там в углу стоит под скатертью… В гостиной у окна стояло нечто строго прямоугольной формы. Конечно, Коннор легко мог бы подойти и сдернуть прикрывающую поверхность старую пыльную скатерть, которую один только Бог знает, где Хэнк отрыл (она, кстати, симпатичная такая; с парой желтоватых пятен, но светло-голубая в целом с потрепанной оборкой на краях. Наверняка ещё со времен Нэнси, думается Коннору, но мысль свою он не озвучивает), но ведь тогда неинтересно будет. Да, со временем у Коннора развилась любознательность и тяга исследовать неизвестное опытным путём: потихоньку, помаленьку. — А эт’ утром! Тебе понравится, не порть сюрприз! — Не сомневаюсь, Хэнк. Коннору кажется, многовато на него одного сюрпризов. Он бы сказал, что сыт по горло этими глупыми тайнами, но дело в том, что сыт он не был (да и можно ли было так сказать об андроиде?). В какой-то степени, такое обращение даже льстило. Они готовили что-то? Для него? Коннора? Хэнк зевает, и мысли о лучшем андроид решает отодвинуть в сторону. — Хэнк. Вы идете либо в спальню, либо в ванну. — В последний раз мне такое заманчивое предложение только Нэнси делала… — Сомневаюсь, что она собиралась облить вас из холодного душа. — Ох. Ой-ей. — хмурит брови лейтенант, изображая усиленный мыслительный процесс. — Не хочу в душ. Холодная вода это… холодно, — говорит он одухотворенно, с лицом любого героя фильмов Марвел при съёмке вблизи — не хватает лишь пафосного саундтрека на фоне. — Я замёрзну. — Да, — вкрадчиво поясняют в ответ. — Вы замёрзнете. И, с вероятностью до шестидесяти пяти процентов, заболеете. А вы обещали капитану Фаулеру, что не подведёте его на будущем выезде. — Помню я, что обещал! Помню. Хэнк старчески закряхтел, поднимаясь с дивана. Если он не будет слушать гадкие поручения гадкого Коннора, то не сможет защитить этого самого Коннора. Вот же ж парадокс. Тот осторожно наблюдал за лейтенантом, готовый подать крепкое плечо в любую секунду. Наверняка Хэнк бы ругался, постарался бы отпихнуть нерадивого сожителя вперёд и попросить (попросить, конечно, в понимании Хэнка; Коннор бы скорее назвал это гаркнуть) оставить его в покое. Ведь он же, чёрт возьми, не мальчишка-стажёр, что за ересь! Он лейтенант Хэнк Андерсон! И он полон сил, жизни и сраной гордости! Конечно, он не позволит какой-то там недоняньке его сопровождать. …Если эта нянька перестанет так смотреть на лейтенанта Хэнка Андерсона. А она не перестает. Он не перестает. Коннор. Спустя десяток проклятий, преимущественно себе же под нос, Хэнк добирается до постели. Он стряхивает тапочки с плюшевыми зайками, прежде чем улечься, игнорируя не столь существенную, но раздражающую боль в спине. Они с Коннором приобрели тапки в тон светлому халату Хэнка по акции в Икее. Не то чтобы оно действительно было надо, но Коннор как нельзя некстати свалил в отдел с пылесосами, и к старику тут же подоспела консультант. Она была молода и улыбчива, а густые светлые кудри обрамляли круглое личико. Большие тёмные глаза девушки внимательно следили за Хэнком. Она сказала, что такому представительному мужчине, как он, непременно пойдут эти халат и тапочки. — В конце концов, — мягким голосом обратилась она к лейтенанту. — Любому мужчине нужно иногда баловать зверя внутри себя. И улыбнулась. Блеск её губ сверкал в искусственном свете, а на щеках проступали две ямочки. — Да нет же, мне ничего не надо, — постарался дать отпор. — Я осматриваюсь. Глаза её, большие и искренние, с неверием обратились к Хэнку. Конечно, он, будучи старым матёрым полицейским, не мог не понимать всех этих капиталистических девичьих уловок, которыми она — она по имени Сэнди, напомнил себе Хэнк, когда взгляд его упал на бейджик — и многие другие вроде неё пудрили мозги клиентам. С другой стороны, от понимания этого факта Хэнковской ситуации не было ни жарко, ни холодно. Пусть матёрый, но он всё же был стариком. А сердце стариков очень быстро тает, в особенности, если перед ним стоят вот такие вот девчонки, едва-едва поступившие в колледж и работающие как проклятые, чтобы наскрести на следующий год обучения. Сэнди могла казаться легкомысленной, но под слоями косметики Хэнк видел ту безумную усталость, которая свойственна молодёжи этого поколения. Конечно, будь он моложе, вряд ли тут реагировало бы сердце, но что имеем, с тем и работаем. Так он купил эти ебаные тапочки, халат и где-то под сотню семян алоэ, к которым настоятельно рекомендовалось приобрести горшок, землю и специальный раствор, чтобы сквозь семена быстрее прорезались ростки. — Лекарство, Хэнк, — напоминает Коннор ещё раз, послушно стоя у кровати. Сиделка из него, конечно, на высшем уровне. — Вам нужно принять его. — Не хочу ничего принимать, — в попытке строго обозначить свою позицию лейтенант проебался. — Сказал, не буду — значит, не буду! — Но, Хэнк, — Коннор принялся вытаскивать нужные таблетки. Старался он это делать одной, неповреждённой рукой, что, конечно, от внимания Андерсона не укрылось. — Вы не сказали «не буду». Вы сказали «не хочу». Хэнк раздражённо хмыкнул. — Не твоего ума дело, что я сказал, Коннор. Не придирайся. — Вы человек слова. А слово надо держать. Диод у Коннора мелькал жёлтым. Хэнк не совсем понимал, в чём причина, и, к своему большому удивлению, он осознал, что на особый допрос сил нет. — Предлагаю уговор, — начал издалека. — Ты расскажешь мне историю и, если она будет хороша, обещаю, я выпью все лекарства и даже не пойду сблевывать. Сожитель недоверчиво сощурился. Хэнку на секунду даже стало неуютно. Нахуя, ну просто нахуя, их вообще наделили такой яркой мимикой? Он мысленно согласился с Ридом: кто-то явно передёргивал, создавая андроидов. И, к сожалению, Андерсон даже подозревал кто. — А вы обещаете? — Обещаю. Диод перестал лихорадочно мигать. Жёлтый, но он оставался стабильным. Коннор уселся на край кровати и, сомкнув руки в замок, чуть нахмурился. Он очень забавно морщил лоб, думалось Хэнку. — Какую историю вы бы хотели услышать? — Что-нибудь… — уклончиво начал тот. — Нестандартное. Не из тех историй, которые ты можешь загуглить, заменив имена, и надеяться, что меня наебёшь. — Я уже извинился за тот раз… — Короче, — прервал Хэнк. — что-то особенное. Что как-то тронуло тебя лично или там, ну, покоробило? Я знаю, тебе есть, что сказать. К чему было сказано последнее, Коннору ещё предстояло решить. Даже спустя годы некоторые решения, подразумевающие свободу выбора, не давались ему легко. А уж вольная трактовка — и подавно. Но Коннор всё равно кивает и делает, что велено: так проще. — Недавно… — андроид прикинул, насколько в действительности недавно произошли события, о которых он только собирался поведать. Он пришёл к выводу, что, пусть это и было на самом деле относительно давно, для Хэнка это не будет иметь значения. — Маркус пригласил меня на терапию. Терапия для андроидов — проект, созданный по инициативе Саймона и с поддержкой Маркуса. Поговаривают, даже воинственно настроенная Норт была довольна. Из первых уст Коннор знает, что она была одной из первых посетителей. Вроде как, андроид, проводивший сеансы, в прошлом занималась психологическими заболеваниями — Коннор не особенно углублялся в её биографию. — Я пошёл туда не в качестве пациента; просто одному андроиду нужна была помощь. Маркус сказал, это крайняя мера, и, будь другой выход, он не стал бы меня беспокоить. Просто, думается Коннору, Маркус знал, что иначе его на подобного рода сеансы не затащишь. Осознание этого приходит к Коннору не слишком-то вовремя. — Его привёл кто-то из своих. Он был нелюдимым, то и дело кричал. Ничего особенного: как и многие андроиды его поколения, он осознал себя через некоторое время после революции. — В этом и была проблема. — Ага, — кивая, заключил он. — Андроид был не готов к стрессовой ситуации. Взял в заложники двух младших детей, грозясь перерезать им глотки, но сбежал, как только услышал полицию. Его захватили, передали дело в суд, но отделался он легко: всего-навсего небольшой штраф. Тенденция сейчас такая, оправдывать андроидов, чтобы не вызвать волну протестов. Если что, всегда можно сказать, что в случившемся вина хозяев. Так проще. — Но? Коннор почесал шею. Затем рефлекторными движениями стал тереть беспокоящее его запястье. Это должно было успокоить, но, глядя на висок, Хэнк понимал: помогало не особо. — Я проник в его память. Он не шёл ни с кем на глубокий контакт, даже у Маркуса не получилось. Так уж вышло, что моей модели не нужно согласие и не нужно открывать собственные воспоминания, чтобы проникнуть в память другого андроида. Ну, вы и сами помните. — Забудешь тут. Повёл в бордель в самой дерьмовой рубашке, что только нашёл. Ты ебаный уникум, Коннор. Его отвлекал голос Хэнка. Это хорошо. — Так что, они на самом деле не были такими уж гандонами? — Именно. В этом и дело. Они любили его. И он любил их. Поначалу, конечно, много чего было, но это всё забыто, прощено — это не мои слова, я чувствовал, что чувствует он. — Интересный у него способ выражать любовь. — Я не думаю, что дело в этом, — Коннор качнул головой. — Он просто не мог справиться со всем. Рядом были люди, которые нуждались в нём и в которых нуждался он сам, они открылись друг другу и доверились. Они не считали его машиной, он был буквально другом семьи. И всё равно… даже так… — сжались руки, лежащие на коленях. — Он чувствовал себя одиноко. Не знаю как, но я понял это. И от этого одиночества развивалось чувство вины. «Разве я не должен быть доволен тем, что имею?», «Мог ли я когда-нибудь мечтать о большем?». И я не знаю, мог ли, но он мечтал. Не уверен, насколько это применимо к андроидам, но… — Коннор пожал плечами. — Он хотел быть частью их семьи, а не просто другом. Они никогда не проводили строгой сегрегации между собой и андроидом, но даже так он чувствовал ту грань, через которую проходить не дозволено. Чувствовал, что ему чего-то не хватает. Что совершенство его модели не помогает влиться в общество, а напротив — делает всё сложней. Хотя, может, в этом и есть суть человеческих отношений: даже не все люди могут войти в социум беспрепятственно. — Что ещё ты там увидел? В его голове. — Помните, Хэнк, вы рассказывали однажды, что чувствовали, перед тем как впервые сесть играть в русскую рулетку? — Андерсон сморщился. Он помнил. К сожалению, помнил очень хорошо. — Когда тебя рвёт изнутри. Когда ты знаешь, что ничего не сделаешь, хотя должен. Хотя можешь. Ты просто не хочешь. Всё, что тебе нужно, это закрыться ото всех и ждать, пока купол, которым ты огородился, заполнится тёмными, ужасными мыслями и удушит тебя насовсем. Чтобы никого не коснулся твой уход. Подальше. В покое. Закончить то, к чему так плавно шёл все годы. Вот, через что он прошёл. И я, выходит, тоже? — Коннор… Андроид замер. Он коснулся виска и сосредоточился. Красный полукруг снова стал мелькать жёлтым. Коннору понадобилось не больше минуты, чтобы привести себя в относительный порядок. Он с некоторой неловкостью взглянул на лейтенанта, выдавив из себя подобие виноватой улыбки, и кротко извинился. Он продолжил: — Маркус отвёл меня в сторону и спросил, как ему помочь. — У Коннора нечитаемый, стеклянный взгляд, словно он только сошёл с завода и не успел ещё войти в эксплуатацию. — Я посоветовал деактивировать его. Сказал, это лучшее, чем они смогут помочь. Рука лейтенанта коснулась его головы и так мягко, как только это возможно, прошлась по волосам Коннора. Тот невольно подставился чужому прикосновению. Коннор весь, не имеющий возможности ощутить человеческое тепло, отчего-то отчаянно искал его, как искал он заботы и ласки: этот мальчишка действовал по прекрасному, но ныне почти не используемому принципу: поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. И, судя по всему тому, что он делал, можно было сказать наверняка: Коннор хотел и заслуживал гораздо большего, чем получал. — Иногда мне кажется, Хэнк… что девиация — это не дар. Девиация — это скорее проклятие. И когда-нибудь оно убьёт нас всех. Лейтенант успел протрезветь. Мысли крутились у него на языке, но ни одна из них не могла найти логического завершения. Ни одной из них Хэнк бы ему не помог. Потому он сделал то, что стоило сделать с самого начала вместо этого глупого разговора. Он сгрёб Коннора в охапку, притянув его к себе так близко, как только возможно. Повреждённая рука Коннора дрожала, стиснув футболку Хэнка. Для андроидов запахи не значили ровным счётом ничего. Тем не менее, одежда, пропахшая Хэнком, и тепло чужих рук каким-то необъяснимым образом успокаивали его. — Хочешь послушать, как Коул ночью разрисовал мне лицо несмываемым маркером? — Он правда это сделал? — Спрашиваешь! — усмехнулся лейтенант, не отпуская Коннора и став лохматить волосы у него на затылке. — А однажды он насмотрелся мультиков, решил стать собакой и очень сильно плакал, когда понял, что невозможно вырасти псиной, если ты родился человеком. Про сук и кобелей я ему, как понимаешь, сказать в то время не мог… Хотя твоему хахалю удается в себе совмещать и то, и другое, и даже гавкать на посторонних. — Хэнк. Плечом Андерсон чувствовал — Коннор улыбается. Жмётся к нему доверчиво, сам больше похожий на побитую собаку, и успокаивается. Должно быть, он просто устал. — Хочу послушать, — только произнёс он, и голос его звучал приглушённо. Хэнк начал. Коннор был похож на Коула, когда тот болел: им обоим нужно было выделить время и уделить внимание, нужно было занимать разговорами, пустым трёпом, пока не уснут. К удивлению Хэнка, сюсюкаться с андроидом ему не было в тягость. Он так сильно привязался к Коннору. И, конечно же, это означало, что лекарства принять тоже придётся. Нет нужды заставлять его чувствовать себя ещё хуже, чем это было сейчас. Хэнка не волновало, была ли история, рассказанная Коннором, правдой. Существовал ли тот андроид на самом деле. Куда важнее, что он пытался донести. Хэнк знал, что. Только как помочь ему, Андерсон не имел ни малейшего понятия.

***

Наутро Хэнк не сразу понял, почему Коннор оказался в его комнате. — Вы проснулись, — говорит андроид, глядя на лейтенанта. Он удобно устроился на полу, подперев голову руками, локти которой уперлись в жесткий матрац. — Доброго утра. Лицо Хэнка не выглядело слишком лучезарным. Ладно, честно говоря, оно никогда не бывает лучезарным, но мог бы постараться хоть. — Бля. Коннор поднялся, отряхнув штаны. Он сжимал и разжимал ладонь, а затем, стряхнув её, взглянул на Хэнка. — Я подготовил вашу одежду и завтрак. — Вот доебался-то. Ну дай поспать, а? — Фаулер звонил полчаса назад… — Андерсон напрягся. — Я сказал, что вы уже в пути. — Твою ж мать. — Коннор удивленно вскинул брови. — Не твою. Это я так, образно. Андроид кивнул. «Хороший мальчик». Андерсон едва успел прикусить язык, прежде чем слова слетели с него. — А ты сам-то чего не на работе? — поднимаясь, вдруг опомнился Хэнк. Обычно Коннор оставлял записки. И стряпню. Хэнк бы как-то обошёлся и без последнего. — Так воскресение же, — улыбался тот. — Вас вызвали во внеурочном порядке. — То-то я думаю, мне хочется приложить тебя сильнее, чем обычно… — А вы собирайтесь, Хэнк, собирайтесь. Я уже и машину разогрел. По голове газетой Коннор всё равно получил. Это тебе не Гевин, с ним ехидничать не получится. Ну, в открытую и избегая пиздюлей. А так, в принципе, можно. Коннор пересчитывает таблетки, кивая самому себе. Видимо, думается Хэнку, раз он все еще не прибрал, сам не так уж и давно вышел из спящего режима. Отсыпаться в единственный выходной — дело хорошее. Хэнк даже как-то и не злился совсем. Ворчал немного, но это его перманентное состояние. Было бы неплохо, отдохни Коннор хоть чуточку, потому что да — после вчерашнего Андерсон убедился, что ему это необходимо. Подопечный андроид, в свою очередь, видимо, отдыхать не планировал: он всё ходил по дому, точно думая, чем себя занять, пока Хэнк сидел, уже одетый, в постели и тоже думал — думал о том, можно ли ему слинять минут через пятнадцать после прибытия. Может, и от Коннора слинять под шумок, пока он не… — Хэнк. Вы куда? Завтрак необходим для полноценного функционирования организма в течение рабочих часов. Я для вас и ланч собрал, он уже в машине. Блять. Не вышло. Но Хэнк не был бы Хэнком, если бы со всей присущей ему упёртостью не достигал бы поставленной цели. Лейтенант ведь, чтоб его. — Я поем на работе, Коннор, и так опаздываю. Не хочу ещё больше Джеффри из себя выводить. Когда-нибудь он лопнет от злости, отвечаю. Андроид озадачился. Он моргнул, не больше секунды размышляя над ответом. — Звучит логично. Я бы положил вам завтрак с собой, но, боюсь, в том состоянии, в каком задумывался, он до вас уже не дойдёт. — Верно мыслишь. Несмотря на холеную программу социальной адаптации, в делах, не касаемых работы, Коннор был до ужаса плох. Обмануть его такому человеку, как Хэнк, не составляло труда. Может, думается ему вдруг, в том, что он Хэнк, всё и заключается. Он почувствовал небольшой укол совести и твёрдо решил, что на обед сожрёт всю стряпню Коннора, насколько бы постной и здоровой она ни была. — Я вернусь рано, так что будь наготове. Свожу тебя куда-нибудь, проветришься хоть. — Хэнк… — Да-да, знаю. «Хэнк, мне не нужно проветриваться», «Хэнк, я блядский андроид, а ты старый алкаш, который и километра не пробежит без присутствующей неподалеку скорой». Я помню, помню. — Вообще-то, — едва слышно хмыкнул Коннор, а уголок его губ дёрнулся. — Я хотел сказать, что с удовольствием пошёл бы, потому что и сам хотел предложить. Просто не знал как. Какой же он все-таки уютный, поймал себя на постыдной мысли Хэнк, сравнив про себя Коннора с еще не растерзанной, но уже близкой сердцу мягкой игрушкой. Без ажур, рюшек, аляпистой расцветки и вычурного очарования: Коннор был бы стандартным мишкой Тедди, может, с одним чёрным бантом, чтобы отличать его от остальных медведей, и с огромным сердцем в лапах. — Хорошо. — Губы Хэнка тронула улыбка, и тяжесть от того, что придется переться на работу в выходной день, почти улетучилась. — Тогда соберись к пяти. Буду дома как штык. — И куда пойдём? — Ну, не знаю, — развёл руками лейтенант, ненадолго задумавшись. — Слушай, а хочешь на аттракционы? Голубоватый диод быстро замигал. Так же быстро Коннор захлопал глазами, очевидно, застигнутый врасплох. И в этот момент, став свидетелем беспомощной растерянности Коннора, Хэнк вдруг понял, что вот оно — вот причина, по которой он всё ещё пьет гадкий чай Коннора, ест его псевдо-здоровую пищу и терпит все эти лекарства. — Хочу, — скрывая радостное возбуждение, выдал андроид. Он снова достал монетку, пытаясь унять внезапно захлестнувшие его эмоции. Нетерпение не было нормальным для Коннора, и все-таки сейчас, провожая Хэнка на работу, он не мог унять восторга от осознания того, что совсем скоро будет его ждать. Глупо как-то, но кому какое дело. — Очень хочу, на самом деле. Не удержавшись, Андерсон растрепал ему волосы. Коротко поцеловал в макушку и довольно заключил про себя: «Он точно ребёнок». — Хорошо. А теперь… — А, Хэнк, — вдруг оборвали его. — М? Коннор кивнул в сторону гостиной, и Хэнк, уже было забывший об этом, едва не шлёпнул себя по лбу. Точно. Прямоугольник в углу комнаты, накрытый скатертью, безмолвно ждал своего часа. Андерсон стянул с вешалки в прихожей пальто и длинный шарф: Коннор настаивал на нём, и, честно говоря, Хэнк был ему благодарен, хоть и всем своим видом показывал, как претит ему блядский кусок ткани. В конце концов, иначе бы Хэнк наверняка слёг с пневмонией. — А, это, — сделал он нарочно-равнодушный вид, словно всё вчерашнее представление ровным счётом ничего не значило. — Да так, мелочи. — Ну Хэнк. Интонации у него до одури живые. В голосе Коннора Хэнк слышит живую детскую обиду, сопряжённую с любопытством. Так ли это, или Андерсон просто упорно хочет видеть их в нём?.. — Ладно-ладно, — сдался старик, побеждённо вскинув руки. — Откроешь, когда я уйду. Это подарок. — Подарок? — Угу-м, — кивнул. — Ты ведь родился… когда-то. — Моя первая активация состоялась пятнадцатого августа две тысячи тридцать восьмого года. Ещё до встречи с вами, Хэнк. — Не суть, — и машет рукой наотмашь. — С прошедшим днём рождения, Коннор. И он выходит, прикрыв за собой дверь. В ту же секунду Коннор порывается к так называемому подарку. В голове — ворох самых разных мыслей. Коннор, наконец, сдёргивает скатерть, предварительно зажмурив глаза, чтобы не испортить сюрприз, и, когда открывает их, видит перед собой… …Аквариум. Он большой, но рыб в нём всего-ничего. По правде говоря, их там почти что не водится, разве что пара-тройка особей Лялиус, стайка гуппи и одна-единственная бойцовая рыбка. Вода за стеклом совсем свежая, а на дне аквариума, помимо песка и искусственных рифов, также покоятся смешные домики из Спанч-Боба и сундук с пластиковыми сокровищами, изрыгающий пузыри. Они все сыты, но рядом всё равно стоит большая пачка с сухим кормом. Коннор понятия не имеет, как сильно, как ярко он сейчас улыбается. В самом Конноре теснится такой неописуемый восторг, что ни одна эмоция в арсенале андроида не способна передать её в полной мере. Он стоит как истукан, и глаза его неустанно следят за рыбами. Бульк. Бульк. На стекле приклеен стикер. «Умничай с теми, у кого нет мозга» — Хэнковским почерком. И «дай им всем имена» — на обратной стороне. Слышно, как во дворе заводится автомобиль, и Коннор быстро срывается с места ещё раз, метнувшись к окну. Он высовывается в него и кричит: — Хэнк! — машет рукой, прижав вторую ко рту, словно мегафон. Лейтанант спускает окно, но мотор не глушит и только смотрит на Коннора, смотрит на совсем одомашненного Коннора воскресным утром. Он чувствует мирской покой внутри себя и ничуть не жалеет, что именно Коннор стал тем, кто держит его душу в гармонии с собой, а не с холодной сталью пистолета. Не так уж и плохо то, что Коннор — единственная причина Хэнка возвращаться домой. Впрочем, знать ему об этом не следует. — Спасибо, Хэнк! Ладно. Может, и следует. Хэнк машет ему напоследок, краем глаза заметив, как Коннор снова отходит. Наверняка втирается в доверие к своему новому подарку. Ну и пусть, думается Хэнку. А на душе у него легко. *** Когда к пяти часам на пороге дома появляется Гевин, встречает его хмурое лицо Коннора. — Я тебя не пущу, — заявляет он с порога. — Брось, уебище! Гевин хочет протиснуться, но Коннор плотно держит дверь: так, что при особой нерасторопности с удовольствием отдавит старшему детективу нос. — Нет. — Только, блядь, не говори, что обиделся. — Не говорю. Рид стискивает зубы, тяжело-тяжело дышит и хмурит брови. Наверняка, будь тут Хэнк, он бы только удивился: когда эти двое успевают ругаться? — Я нихера не сделал. Пиздец, развел тут… — Да неужели? И интонации в голосе Коннора тут же заставили Гевина стушеваться. Андроид смотрит на него, скептично вскинув брови. Он вытягивает руку, на которой появляется голографическое изображение, и из-за него одного старший детектив нервно сглатывает. Он уже точно знает, о чём будет видео. Но Коннор безжалостен, Коннор включает запись. Там Гевин Рид в одних только спортивках. Он хорошенько напился (попытался объяснить Коннору повод, но его вереница объяснений была настолько запутанной и хитросплетенной, что андроид попросту сдался) и, не отлипая от бутылки, держал в руках телефон, гнусно улыбаясь. — Стой! Я всё вспомнил! Не включай дальше. — И что ты хочешь мне сказать? — Ну… — морщится Гевин, неспособный выдавить из себя извинения. — Вообще, в какой-то степени было весело. Невинная шутка. Коннор мрачнеет на глазах. Видео продолжается, и на нём Гевин набирает номер. Андроид быстро понимает, что он принадлежит местной телестудии. Точнее будет сказать, викторине, что прямо сейчас шла по телевизору. Рид хватает андроида за руку, закрывая его ладонь своей собственной. — Я не виноват! — Может, напомнить, что ты сказал? — Это не… — бормочет он сконфуженно. — Слушай, я своё уже получил. Сестра позвонила, наорала, ты весь день игноришь. Так что хватит. Помнишь, в… э-ээ… Положении? Федеральном законе? Не суть. В общем, там сказано, что превышение должностных полномочий уполномоченным лицом карается… судом? Гевину вдруг думается, что выебываться (не)знанием закона перед андроидом, специально созданным, чтобы заставлять ему следовать, это та ещё глупость. Особым умом, впрочем, Рид не отличался. Упорством — да. Умом — нет. Коннор смотрит на него немым, строгим взглядом грозного судьи и постановляет безжалостно: — Алло, сраная станция, — говорит он голосом Гевина, с теми же пьяными интонациями, но совершенно не меняясь в лице. От этого происходящее становится ещё более жутким. — Я Ри-и-ид. Р. И. Д. Comprends-tu? Слуш’ сюда. Ты слушаешь? Oui-oui… К’роче. Хочу ответственно, прям пиздец как важно заявить… — Гевин почти что взвыл. Он кусает нижнюю губу, неловко чешет шею и вертит головой по сторонам — куда угодно смотреть, лишь бы не на Коннора. — Я ебу табуретку, а табуретка мне как тостер и как сканер и со… — Я понял! Второй рукой он зажимает андроиду рот, но тот без особых усилий отводит её от себя. Коннор поджимает губы. — На телевидении. Серьезно. Ты не думал, что… — Я не думал! — соглашается Рид. — Я был пьян, чем мне думать. — Хэнк бы тебе ответил чем. Коннор вздыхает, и тут Гевин понимает, что продолжать изощренную пытку его недопартнер не намерен. Он отпускает чужую руку. — Ладно, давай на мировую. — к своему удивлению предлагает Гевин. Опять же, будь он моложе и импульсивнее, наплевал бы на мнимые социальные обязанности и просто свалил, напоследок ещё и обосрав Коннора. Но Гевину уже давно не тридцать и даже не сорок — ему перевалило за пятьдесят, и что-что, а сварливый характер исправлять приходится. — Я готов извиниться. И тогда ты простишь меня и пустишь за порог. Идёт? Андроид заколебался. Диод его моргнул пару раз жёлтым, лишь после чего вернулся в состояние покоя. Гевин, да чтоб извинялся? Да где же это видано? Кем надо быть, чтобы отказать себе в удовольствии созерцать столь редкое явление? Явно не Коннором, потому что Коннор уже деловито кивает. — Идёт. Гевин доволен. Не к добру это. — Je vous prie de m’excuser d’avoir été correct avec vous. Je ne voulais pas t’offenser. Je suis un connard. А вот Коннор не очень доволен. И вот это вот реально — к беде. — Теперь то же самое, но на английском. — Не выебывайся, Коннор. Ты понимаешь мой французский. — Суть не в том, что я понимаю, а в том, что тебе должно быть некомфортно, — говорит он будничным тоном. — Карательная функция наказания. И превентивная заодно, чтоб не повадно было. — Я уже извинился! — Хорошо. Давай всю следующую неделю я буду говорить с тобой на латыни? Так точно не пойдет. Гевин ведёт рукой по лицу и смотрит на Коннора. Что за упрямец, еб его ма… создателя. Камски. Точно. Нахуй Камски, ебись он конём. — Ладно. Ладно. — Набираясь с духом, старший детектив набирает в грудь побольше воздуха и чешет отросшую щетину. Он смотрит на Коннора. — Прости, я повёл себя с тобой неправильно. Не хотел тебя обидеть. — Он касается шрама на носу, потирая его большим пальцем. — И я мудак. Вот. Он ждёт дальнейших выяснений отношений, но они не наступают. Слова не исходят от них обоих в принципе. Просто Коннор подаётся вперед, целомудренно, совсем не по-взрослому целует Гевина в губы и сквозь этот поцелуй улыбается. — Извинения приняты, — говорит он и вместе с тем раскрывает дверь в дом. — Проходи внутрь. Я заварю чай. Рид совсем немного жалеет, что напросился.

***

— А где Хэнк? — спрашивает он, пока Рид раздевается. — Если у тебя мокрая одежда, неси её в ванну. Там пол теплый, высохнет быстрее. — Он куда-то по наводке Фаулера уехал. Пару часов как. Сразу после брифинга свалил. Гевин делает вид, что слушает инструкции Коннора, но, зная, что может уболтать андроида, их не исполняет. Он вешает промокшую кожанку в гардероб и оставляет полные снега берцы на пороге. — После брифинга… — повторяет андроид, поставив на газ чайник. Меж его бровями залегла глубокая складка. — Ох. Тебя назначили ему в напарники? — Ага. Фаулер сказал, что надо отрабатывать звание. Гевин подобрался к нему сзади, обхватил андроида поперек талии и прижал к себе поближе, положив голову ему на плечо. — Побудь хорошим андроидом и стань ненадолго обогревателем. — Если только обещаешь не звонить и об этом на ТВ, — хмыкнул Коннор, скосив уголок губ, но просьбу выполнил. Старший детектив Рид благодарно застонал у него над ухом. Он терся руками о тело Коннора и жал его к себе в попытке согреться. Это значительно сковывало движения, да и выглядело (как и ощущалось) не особо прилично. — Егоза ты хренова, — он коснулся губами загривка Коннора, медленно спускаясь цепочкой поцелуев вниз по его шее. — Я извинился уже. И даже по-нормальному. — Это напомнило мне… — вдруг вспоминается Коннору, и он опускает веки, слегка склонив голову и позволяя Гевину в полной мере заниматься им так, как ему заблагорассудится. — Первое, что ты сказал мне на французском. — Ты помнишь? — глупый вопрос, но Риду нравится переспрашивать. Руки его, блуждающие у Коннора под рубашкой, уже ищут не только тепла. — Мы смотрели «Красавицу и Чудовище» у тебя дома. Такое забудешь. — Ты так по-блядски стонал… — кивает Рид сосредоточенно. — Ну да, — Коннор, не оборачиваясь, щипает его за нос. — Ты ведь мне руку вывернул. — Чудные времена, — кивает сам себе. — Ты почти сломал мне плечом нос в тот вечер, и вместо того, чтобы потрахаться, мы пытались набить друг другу рожу. Но не слишком. Коннор кивает тоже и, снова склонив голову, всё-таки ловит губы Гевина своими, утягивая их обоих в долгий поцелуй. — И потом ты сказал… — «Ma puce laide». Коннор улыбнулся уголком губ. Он на автомате выключил чайник. — «Моя уродливая блоха». Звучит до сих пор нелепо. — Да пошёл ты, — хмыкнул Гевин. Он развернул андроида к себе, так же, как вчера утром, прижимая его бёдрами к кухонной тумбе. Рид всеми силами избегал его чая. В этом плане возможностей у него было куда больше, чем у Хэнка, вынужденного орудовать только словами. — Моя преподша сказала, что во Франции это охренеть какое романтичное прозвище. — Ну, во-первых, — говорил Коннор спокойно, почти что заговорщически. Не дай Боже очередную свою технику ведения допроса на нем отрабатывал. — я сильно сомневаюсь, что она говорила «уродливый» в самом деле. — Он деактивирует кожу только на самых кончиках пальцев и ведёт ими по щекам Гевина, почти что ощущая его колючую щетину. У Рида приятная на ощупь кожа, и Коннор совсем немного жалеет о том, что он не человек и, соответственно, не способен осознать прелести прикосновений в полной мере. — Во-вторых, как ты успел заметить, я американский, а не французский андроид. — Да? — усмехнулся Гевин, очевидно, довольный только что вспыхнувшей в его голове шуткой. — Язык тебе явно оттуда заказывали. Коннор тычет ему под ребра, но делает это совсем беззлобно, он только прячет улыбку, закусывает губу с внутренней стороны. Гевин секунду назад зарёкся так часто его целовать, но прямо сейчас, в этот самый момент, он нарушает собственное табу. С Коннором запретов не напасёшься. Он как вкусный, свежеиспеченный торт в тот момент, когда ты сидишь на строгой кефирной диете. — А откуда аквариум? — Подарок. От Хэнка. — В честь чего? Я хотел похвалить, но, раз уж это от Хэнка, скажу только, что рыбы пиздец тупые. И уродливые к тому же. — Не уверен. — жмёт плечами. — Говорит, на день рождения. — Он же… — Гевин нахмурился. — А когда он? — В августе. Пятнадцатого числа. Рид кивнул сам себе и достал телефон, чтобы сделать пометку. На память он предпочитал особо не рассчитывать. — И сколько тебе исполнилось? Пятнадцать ведь? — Именно, — кивает Коннор и тут же продолжает, не давая Гевину вставить ни слова. — Ещё хоть одна шутка о переходном возрасте… — …и ты закроешься в своей эмо-комнате, будешь плакать под песни 30 Seconds to Mars и дрочить на Баскетбол Куроко? И Коннор смотрит на него. Тяжело и пронзительно, до боли долго. — Гевин. — Да? — Помнишь, я случайно сломал тебе руку на задании, когда Хэнк заболел? — Помню. — Бедная кость до сих пор ныла на погоду. — А к чему ты это? — Это была не случайность. Звучало не слишком обнадеживающе. Нужно, чтобы Коннор в кратчайшие сроки сменил гнев на милость. — А чего ты за него спросил? Старик обычно не возвращается так рано. — Хэнк обещал со мной пройтись. — Да? И куда вы? В Воллмарт? Или Хеппи мил в Макдаке брать? — В парк развлечений. Никогда там не был. — Ну самое то для детишек, — дразнился взрослый пятидесятилетний мужчина, зажимая на кухне пятнадцатилетнего андроида. Губы Коннора сжались в тонкую полоску, и он отодвинул Рида от себя, проходя в гостиную. Андроид проследовал к аквариуму. Не оборачиваясь, он бросил старшему детективу максимально отстранённо и сдержанно: — Гевин, иногда ты просто… — человек, к которому было направлено обращение, замер в восторженном ожидании. — невыносим. — Да сука, — разочарованно. — Ты не можешь сказать «мудак»? Это что, блядь, так сложно? Когда ты назовёшь меня мудаком? — Не в этой жизни. — Мне что, помереть надо, чтобы ты меня оскорбил? — Верно. Рид грозно смотрел на Коннора, начав шагать по комнате, но так, чтобы не выпасть из чужого поля зрения. — Ну и блядь же ты, — и снова этот озадаченный взгляд. Как на него позлишься, если он понять не может, что ты в принципе злишься? — Не в прямом смысле. Просто ты то ещё уебище. Понимаешь? — Понимаю, — кивает он. Коннор ничего не понимал. Он только коснулся аквариумного стекла пальцами. На подушечках их всё ещё не было синтетической — косметической — кожи. И, пока Коннор наблюдал за снующими из стороны в сторону рыбками, Гевин, подобравшийся близко, только наблюдал за ним. На Конноре — ни единой лишней волосинки, ни единой лишней морщинки. Он не идеален, но даже то, что выбивается из образа пай-мальчика, идеально гармонирует в Конноре: его волосы, его постоянно занятые пальцы, его чуть помятая одежда. Гевин не может отделаться от ощущения, что даже будь Коннор покорёженным, неисправным андроидом с явными дефектами внешности, мнение его бы не изменилось ничуть. Вот же ж срань. В каком же ты дерьмище, Гевин. В глубоком, блядь, говне. — Зачем ты делаешь эту… штуку? — М? — Коннор проследил за взглядом детектива, направленным на его руку, и быстро активировал кожу. Гевин не совсем понимал этого. — Андроиды отключают слой кожи в некоторых случаях. — А для чего? — не унимался Рид. — Я думал, без кожи это, типа, ну. Как мясо? — Не совсем. — Коннор мягко улыбнулся и, когда лялиус забрела в дом Сквидварда, отвёл взгляд от стекла. Он закатал рукав кофты до локтя. Очень скоро кожа Коннора, в привычном для Гевина состоянии, сошла с его руки. Белый пластик (наверное, это был пластик, о существовании других похожих материалов Гевин не имел понятия), на стыке которого блекло мерцали голубоватые вкрапления. Детектив сморгнул, прогоняя нагрянувшее наваждение. Рука исправно функционировала: Коннор шевелил пальцами, вертел запястьем и несильно вытягивал её. Тем не менее, в голове Рида ему было сложно сопоставить руку со всем остальным Коннором. — С адаптивной маскировкой ты как будто всё время в перчатках. В толстых перчатках. В них, на самом деле, не жарко, дискомфорт не чувствуется, но ты никогда не можешь ощущать. Она, эта маскировка, сделана не для нас — она для вас, для людей. Ты ведь знаешь про эффект зловещей долины? — Что-то припоминаю. В «Черном зеркале» о нём говорили. Эффект зловещей долины — это такая пугающая в прошлом и до сих пор ввергающая в ужас вещь, когда ты смотришь на что-то, похожее на человека, но чуть от него отличающееся. Вроде гипертрофированных частей тела, жуткой растянутой улыбки, неестественно выпученного взгляда… или идеального андроида. — А без этой твоей маскировки как? Ты прям по-настоящему прикасаться можешь? — Без неё… — Коннор свел к переносице брови, и диод его на долю секунды загорелся желтым. — Ты всё ещё в перчатках. Но уже не в зимних, а в медицинских. Андроиды не чувствуют так, как люди: я, например, способен замерять температуру предмета, его консистенцию и другие показатели без ощущения самого прикосновения. — А что нужно, чтобы «снять» их? Коннор только пожал плечами. Маскировка вернулась в исходное состояние, но Гевин поймал себя на мысли, что хотел бы подольше рассмотреть Коннора без неё. — Не могу сказать наверняка, поскольку не совсем знаю, о чём речь. Маркус говорит, при соприкосновении с другим андроидом — при особой связи — ты чувствуешь всё, что смог бы ощутить человек когда-либо, и даже больше. Рид следит за ним внимательным взглядом, и вдруг замечает, что каждая клетка его тела замерла. Словно стоп-кадр. — И ты хотел бы попробовать так же? Коннор обращает к нему озадаченный взгляд. Его пальцы теребят друг друга, и Гевин почти что заглядывается, когда голос андроида вырывает его из собственных мыслей: — Зачем мне прикасаться к андроиду? У меня ведь есть ты. И если после смерти, на ленте, посвященной хронологии жизни, Гевину однажды придётся выбирать момент, когда он окончательно понял, что уже связал свою жизнь с Коннором бесповоротно, то, должно быть, вот оно — вот этот самый момент. — Я… Коннор быстро вскидывает на него взгляд карих глаз, моргая раз-другой. Подсветка аквариума, искаженная в воде, неровно ложится на его лицо и дрожит на нём. Андроид немо ждёт ответа. Гевин проглатывает невысказанное и вместо этого выдает первое, что приходит ему на ум, лишь бы не вернуться к роковой мысли снова: — Давай я с тобой схожу в парк развлечений вместо Хэнка. У меня там сестра как раз работает. Коннор не успевает скрыть своего удивления, почесывая волосы у загривка. Он кажется самую малость растерянным, и, будь это фильм, Гевин бы поставил такое кино на паузу и, может, сделал бы скриншот, чтобы сохранить кадр в памяти. — Она разве не работала в собачьем кафе? — Выгнали «за скверный характер», — усмехнулся Рид, и в его голосе Коннору послышалась гордость. — Щенят от детей отгоняла и с родителями грызлась. — Вы похожи. Гевин только ухмыляется. Он бросает Коннору: «да пошёл ты», и скрещивает руки на груди, довольный. — Хорошо, — соглашается андроид, убирая сбившиеся с челки пряди назад. — Только я на мели, смотри. — Ты хуже содержанки, Коннор, — хмыкнул он. — Ну да ладно, нам с Хэнком всё равно премию выпишут за спецоперацию. — Придётся отъезжать? — коснувшись чужого лица, спросил Коннор. — Ты же сам знаешь, что да, — вместе с ответом андроид получил короткий поцелуй в запястье. — Не знаю, на сколько это затянется, но, зуб даю, из тех полутора суток, что мы там будем, бо́льшая часть будет потрачена на бухло и… — он смотрит на Коннора, ещё раз коснувшись губами его запястья, — на вязание. Да, будем вечерами учиться вышивать крестиком. Представляешь, вышивка, на которой вискарь с иконой? Он улыбнулся. И опять про эти зубы. Диод стабильно светился голубым. Или бирюзовым? Гевин совершенно не шарил в этих гейских цветах. — Не представляю. — То ещё зрелище. — Он слегка клонит голову. До заката ещё далеко, но и ехать к халявному парку аттракционов неблизко. — Заедем сначала ко мне, чтоб на машину пересесть. Не собираюсь этой блядской системе ни единого нажитого цента давать. — А Хэнк? — А что Хэнк? Приедет, увидит, что ты в кои-то веки свалил, отдохнёт нормально. — Я и так постоянно у тебя вечером. — И слава Богу. А то к папиной штанине прирос, — Коннор хмурится, и Гевин быстро вскидывает руки, как и положено поверженному. Надо хотя бы притвориться, что берёшь свои слова назад. — Слушай. У Андерсона реально какие-то серьёзные дела, иначе бы он тебя не кинул. — Почему ты так думаешь? — Он любит собак. А ты… ну, ты ему что-то вроде собаки. — Утешающе, — фыркнул в ответ. Тем не менее, Коннору полегчало. Гевин кивнул в сторону двери. — Корми своих маленьких парашников и выходи. Я вызову такси. Коннор негромко ответил: «я быстро», что дало Риду полное право выбраться на воздух и покурить. С Коннором на перекур не выйдешь. Он схватил свои вещи и очень пожалел, что не вытряхнул снег из обуви. Это будет веселая поездка.

***

И когда Гевин вышел во двор, оставляя Коннора в доме, он, глядя в пока что светлое небо, думал о своей семье. Кто был частью этой самой семьи? Почившая больше десяти лет назад мама? Гниющий за решёткой отец? Только-только объявившаяся сестра? Коннор? Рид достал сигарету. Закурил. И, наконец, глубоко затянулся. Мог ли он знать, как кардинально изменится его жизнь, спустя менее чем двое суток? Мог ли знать об этом Хэнк? И что важнее — могли ли они изменить сложившийся исход событий? А изменили бы? Сколько же дерьма принесёт им всем всего один ебаный случай. Гевин выпустил столб дыма. Холодало.