3. Ценности. Часть II с хуем.
12 августа 2018 г., 22:32
Примечания:
дорогие мои все писалось так пиздецки долго потому что я хотела в одну последнюю главу уложиться
НО ОНА ОДНА ВЫШЛА БОЛЬШЕ ПРЕДЫДУЩИХ ДВУХ ПОЭТОМУ СНОВА ПРИШЛОСЬ РАЗДЕЛИТЬ
КЛЯНУСЬ СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ БУДЕТ ПОСЛЕДНЕЙ ЧАСТЬЮ ЭТОЙ ГЛАВЫ
— И в общем, знаешь… знаешь?
— Что?
— Боже, да ты не слушаешь меня вовсе!
Гевин улыбался. Ясно улыбался, даже не столько из-за высокого качества истории про то, как кто-то пустил шептуна в старшей школе, который на деле оказался пакетом тухлых яиц — хотя, без сомнений, рассказ был хорош. Ещё бы, с таким оратором как Гевин Рид. О том, что незадачливым тупицей с теми самыми яйцами и сгнившей водой в рюкзаке был он, старший детектив тактично смолчал. А Коннор улыбался тоже. Не своей дежурной, вежливой улыбкой, а искренне так, совсем по-человечески кривя рот в одну сторону и совсем чуть-чуть обнажая верхний ряд зубов; вместе с короткими несдержанными смешками он забавно морщил нос, и Гевину даже чудилось, что на нём проступает мелкая, почти прозрачная россыпь бледных веснушек, при любом другом свете сливающаяся с кожей Коннора. Такой нелепый, несуразный. Особенный. Свой. Улыбка Коннора не могла оставить Гевина равнодушным, и да, конечно же, и он улыбался: улыбался сегодня так много, что болели щёки.
Когда они прибыли, ноябрьское небо Детройта залилось алым, и солнце стремительно катилось за горизонт.
Коннор долго упрямился, противясь тому, чтобы надевать куртку. «Я не чувствую холода, зачем одежду лишнюю пачкать». Но Гевин был упрямее — честное слово, Рид, кому тут ещё пятнадцать. Но итогу его тупых ультиматумов (либо ты нормально одеваешься, либо идёшь пешком — и ему подобных) Гевин все-таки умудрился укутать андроида — крайне недовольного, если приглядеться, андроида — в теплую хэнковскую куртку. Это не его, Гевина, проблемы, что старика нет на месте. На шапку укатать не вышло, ну и хуй с ним, честно говоря. Коннор выглядел, как крайне неудачный косплеер бомжа с лавки под домом, которого Гевин периодически подкармливал, и Рида это более чем устраивало.
Им очень повезло. В город приехала ярмарка, и остановиться она по какой-то причине решила в этом далеком от центра парке развлечений. Дешевая аренда?
На улице играл хор духовых инструментов, и этнические мелодии заполняли узкие переулки. Гевин не знал, что это был за народ и проживал ли он на территории Штатов когда-либо, но в данный момент это беспокоило его меньше всего.
— Знаешь, что мне это напомнило? — вдруг сказал он, застыв между лавкой с засахаренными яблоками и шаурмой.
— Я знаю тебя, Гевин, поэтому мой ответ — нет. Даже предположить не могу.
— Истории с кладбища, необразованная ты скотина! Нил Гейман, классика!
Необразованная скотина. Пф. Если так посудить, у Коннора даже сертификата из детсада не было, не то что школьного аттестата и диплома… вот лошара. (или счастливчик).
Сам Гевин, кладезь литературных знаний, узнал о Геймане после того, как прочел его комикс для Марвел, в котором Мстители отправились на Дикий Запад. Потом прогуглил и узнал, что вот он, автор Коралины в стране кошмаров и других прелестей жизни. Гевину редко хватало терпения для полноценного чтения, поэтому бумажным носителям он предпочитал аудиокниги.
— Яснее не стало. И почему?
— Потому что, — важно заявил Рид и сжал руку Коннора. Она легла в его собственную так охотно и плавно, словно там всегда и было её место. — Полнолуние. Смерть на своем пегасе.
— Это не…
— Это неважно, ты прав. — Коннор собирался сказать совсем не это, но кто ж его теперь послушает. — Живые, мертвые. Блять… как там было? Выступай скорее, все станцуем макабрей.
Он дернул Коннора за руку, и тот подался вперед, заинтересованный тем, куда ведет эта новая игра.
— Видишь, все пляшут. Ты умеешь плясать?
— Откуда? — Коннор качнул головой, но ни на секунду не сник. Гевин не танцевал. Только качался совершенно не в такт мелодии да спонтанно двигался, что вызывало в Конноре иррациональное желание рассмеяться.
— Бесполезный кусок пластика, — заключил Рид и одним рывком сократил расстояние между собой и Коннором, коротко поцеловав его. На публике. Вау. Если бы Коннор мог, он бы покраснел. Наверное. Он не совсем понимал, когда люди краснеют. — Ты такой всратый, Коннор.
— Гевин.
— А?
Свободной рукой коснувшись щетинистого лица, Коннор мягким, сокровенным шепотом произнес, заглядывая Риду в глаза:
— Ты самое тупое существо, которое я только встречал до и после девиации. У микроволновки и той интеллекта побольше будет.
Гевин коснулся его лба своим вплотную, и кончики их носов соприкоснулись. Ну прям диснеевский мультфильм из девяностых.
— И я, — только и сказал Гевин. — Я тоже.
Он снова усмехнулся.
— Станцуем макабрей? — на что андроид, конечно же, кивнул, не имея ни малейшего понятия, как его танцевать. Гевин, по-видимому, тоже.
— Станцуем макабрей.
Коннор не стал говорить, что макабрей на самом деле буквально означает «пляска смерти». Смерть ведёт к могиле пляшущих представителей всех слоёв общества: знать, духовенство, купцов, крестьян, мужчин, женщин, детей — так гласила Википедия.
Гевин продолжал танцевать.
Гевин не хочет признавать, что по сравнению с Коннором, над ним время берет свое.
Он целует его снова и сдерживается, чтобы не начать перепалку с каким-то подростком-недоблоггером, что идёт мимо и косится на них двоих со своей гоу-про поверх шапки. У мальчика после пристального взгляда Коннора вдруг ломается камера, и тот сбегает прочь, а узкая улочка быстро пустеет вновь. Поздновато уже, должно быть. Интересно, сестра уехала? Сначала Гевин думает, что было бы неплохо предложить её подвезти, но почти сразу он приходит к мысли, что эта женщина навряд ли оставила бы маленького ребенка допоздна одного. В конце концов, вспоминается ему, они оба знают, каково это.
— Даже хоть все так… могу я попросить об одолжении? Скажем, авансом на следующий день рождения. Чтобы ты вдруг не решил порадовать меня, ну, не знаю, искусственной белугой.
— Ты просто кладезь идей для подарков. — Гевин потянулся, поежившись от дунувшего в спину ветра. Надо было слушать прогноз с утра, надо было… — Но мне даже интересно. И что у тебя на уме?
Диод у Коннора на секунду сорвался на красный, и Гевин не успел ничего уточнить, когда Коннор выдал как на духу, словно только и делал, что ждал возможности сказать:
— Присмотри за ним, пожалуйста.
Он сжал в замок руки.
— У меня плохое предчувствие.
Коннор не отвел от Гевина глаз. Он нервно мял пальцы, хрустя поочередно фалангами.
— Знаю, ты только что говорил, что зря я начал, но… Мне это нужно. Мне необходимо знать, что Хэнк будет в порядке. Глупо, да?
Да, хотелось сказать Гевину. Да.
Но он молчал, и взгляд его постоянно цеплялся за беспокойные пальцы Коннора. Вот и сейчас, сидит, перебирает ими.
— И, к сожалению или к счастью, я не знаю, кому бы ещё смог это доверить.
Доверить свое спокойствие.
— Присмотри за ним.
Гевин, наконец, накрывает его руки. Сжимает их крепче, большим пальцем поглаживая выступающие подушечки. Хорошо бы, на самом деле, встряхнуть хорошенько, но, чувствовал Рид, толку от этого будет мало.
— Я присмотрю, — сказал он без подколов и намека на сарказм, прекрасно понимая, насколько важно это для Коннора.
— Обещай.
— Обещаю, что присмотрю. — Гевин коснулся губами переносицы, и андроид склонил голову к нему. — Ничего с твоим драгоценным папашей не случится.
И в этот раз Коннор даже не стал спорить.
— Спасибо.
Он стал подниматься, только открыв рот, чтобы, должно быть, предложить поехать домой, но сама судьба распорядилась иначе.
Высоко в небе над их головами, разразившись мириадом красок, раздался взрыв.
нетнетнетнивкоемслучаенеКоул он смотрит на Андерсона, беспокойно хмурясь и склонив голову. — Это всё таблетки, — Он раздраженно вздыхает, выпрямившись и расставив руки в боки. — Снова провалы в памяти, да?
— Да, — кивает Андерсон, прощупывая почву.
— Тебе пора на пенсию с такой головой, па, — Коу… НЕТ! Не-Коул садится рядом, с улыбкой расположив руки на своих коленях. Он выглядит не на шутку взбудораженным, и Хэнк вдруг ловит себя на том, что ему интересна причина. — Что тебе снилось?
Хэнк тяжело вздыхает, потерев седую голову. Картинки, казалось бы, вчерашнего вечера, вдруг становятся размытыми у него в голове. Он больше не так сильно уверен в своих воспоминаниях.
— Андроиды… я жил с одним. Андроиды получили права и… странно. — Хэнк хмурит лоб, потирая висок. — Я совершенно не помню, как его зовут.
— Тебе бы фильмы снимать, — усмехается Не-Коул, боднув его плечом. — Андроиды? Прикольно. Будь у нас андроиды, жизнь стала бы легче.
— Они дорогие. К тому же, вроде как, в прошлом я ненавидел андроидов.
— Что?! — изумляется он, едва не вскочив на диване. — Как это так? А почему?
Потому что ты умер.
— А хрен его знает, — вместо этого отвечает Хэнк.
Андерсон треплет Коула по голове, и тепло разливается в его груди от ощущения мягкости волос сына. Кошмар. Это был всего-навсего кошмар.
— Не выражайся, — говорит Коул тоном Капитана Америки, но он шкодливо улыбается, что пресекает любые попытки нравоучения на корню.
— О, отвали! Яйцо курицу учит!
Хэнк поднялся с дивана под взгляд младшего Андерсона. Он улыбался. Они оба улыбались.
— Я кое-что заберу из комнаты, а ты давай, поди к маме. Она из тебя всю душу вытрясет, если без завтрака уйдешь.
— Твоя мать… — Хэнк помял шею. — О, эта женщина когда-нибудь меня в могилу сведет.
— Да-да, — только отмахнулся Коул. Как можно, он ведь всегда был папенькиным сыночком! — Смотри, па, Сумо тебя зовет.
Старая псина привычно лежала в своем углу, а пятеро выросших щенков крутились вокруг него, тычась в мохнатую шерсть.
— Он совсем плох в последнее время… Доктор говорит, он удивлен, что Сумо до сих пор с нами.
Хэнк подходит ближе и садится возле старого друга. Гладит его шерсть, зарывшись в нее пальцами, и понимающе, нежно глядит на Сумо.
— Ну, — в голосе Хэнка слышится стариковская мудрость и мягкость. — Он уходит в окружении семьи и близких. О таком конце можно только мечтать. — Андерсон наклоняется и шепчет Сумо в самое ухо: — Ты отлично справился, старик. Я рад снова тебя видеть.
Собака тычется влажным носом ему в ладонь, и жизнь становится еще немного лучше. Как будто это возможно.
Коул уходит в свою комнату — эта комната никогда не была закрыта, Хэнк, НИКОГДА, — и с необъяснимым ощущением того, что он что-то упускает, Хэнк смотрит сыну вслед. Когда-то его спина была такой маленькой. Когда-то сам он был настолько мал, что Хэнк, при былой физической подготовке, запросто мог поднять его над землей одной рукой. «О, пап, ты прям Тор!», говорил он, хотя Хэнк всегда больше предпочитал Тони Старка.
— Учти, если завтрак остыл, я скорее переверну его тебе на голову, чем согрею снова, понял?
Господи.
Хэнк входит в хорошо обставленную, обжитую кухню, и вся она сочится домашним уютом: на светлой тумбе характерный след от когда-то неаккуратно поставленного чайника; в сахарнице среди белых гранул затесалась парочка крупных черных — это кто-то из них окунул влажную ложку в кофе, а затем, поленившись вымыть или хотя бы достать новую, сунул ее в сахар; на холодильнике развешаны магниты, и на всех поверхностях сушатся кухонные тряпки.
— Да и вообще, кто греет яичницу?
Она стоит у плиты с перевязанным поперек талии фартуком. Он давно стал ей мал, но ради Бога! Эта женщина позиционирует себя исключительно как тридцатилетнюю и не помяни тебя Господь хотя бы попробовать заикнуться, что она неправа.
— Знаю, ты ненавидишь ее, Хэнк, но ни ты вчера, ни твой сын! — она повышает голос нарочно, и Коул из своей комнаты подает голос: «Прости, мам!» — не удосужились купить хлеба. Поэтому радуйся: вместо яичницы ты мог сейчас есть овсянку на воде. Зато я добавила колбасу.
— Нэнси… — говорит Андерсон, и голос у него осел.
Она разворачивается, удивленная, и Хэнк узнает в ней всё: по-прежнему розоватые щеки, вычурную красную помаду, прямые рыжие волосы до плеч, на корнях которых бросается в глаза незакрашенная седина. Нэнси. Это его милая Нэнси.
Хэнк повторяет ее имя и стискивает жену, свою жену, в объятиях.
— Эй, эй! Я же у плиты стою!
Но Хэнк не отпускает. У Хэнка волком воет всё внутри, и ему так плохо, ему до беспамятства больно, но теперь он знает, наверняка знает: это всё скоро пройдет.
— Что у вас стряслось? — Коул подбегает к ним, растерянный, и подправляет глупый, абсолютно не подходящий официальному стилю галстук с узором из пальм. Плохим вкусом весь в отца. — Па? Ма?
— Ничего, дорогой, просто твой отец… а ну-ка. Ты что, наденешь это сегодня? Коул, да что…
Но Хэнк не дает ей договорить. Он тянет к себе сына, тянет своего мальчика и прижимает их обоих к себе так крепко, как только может. Как мог он сомневаться? Колебаться хоть на секунду?
— Милый. Что с тобой? Ты сам не свой. — Нэнси мягко коснулась шеи супруга, успокаивающе водя по ней. — Словно привидений увидел.
— Мам, это всё таблетки. Это они так на папу действуют.
— Боги… — женщина покачала головой. — Я переговорю с Мисс Люси. Мы что-нибудь придумаем.
— Тот сон, — начинает Хэнк и в горле у него пересыхает. — Он казался таким реальным. Я до сих пор не могу отойти.
— Но это просто сон. Ничего страшного. Ты капитан полицейского участка. Неудивительно, что у тебя черти что творится в голове!
Капитан.
— Это не было связано с работой, — Хэнк покачал головой. — Я потерял вас. Вас обоих. Тебя, Коул… ты был совсем ребенком, тебе только-только шесть исполнилось. — Коснувшись обеспокоенного лица Коула, Хэнк провел по нему и постепенно успокоился, ощущая тепло и мягкость кожи сына. — Нэнси, а в том сне… тогда… мы не вынесли этого, и ты ушла. Я так и остался лейтенантом. Вся жизнь пошла под откос, я столько раз пытался покончить с собой, а потом андроиды и этот… этот… черт. Как же его звали?
Нэнси гладит мужа по плечу, шепчет что-то своим чарующим голосом, и почему-то это действительно срабатывает. Хэнк больше не слышит гул собственного сердца у себя в голове. Хэнк слышит ее.
— Всё позади, родной. Я здесь. — Она берет его руку в свою. — Коул тоже здесь. — Берет руку сына. — И мы все здесь. В нашем доме. Ничего не было, Хэнк.
— Ничего?
— Абсолютно. Разве что, если только мы с тобой не практиковали ничего интересного…
— Мам! Не при мне же.
— А ну! Привыкай. Твоя невеста мне еще спасибо скажет за твои глубокие познания.
— Мам!
Да. Да, да, конечно. Вот оно — всё так, как и должно быть.
Хэнк поочередно целует их обоих в лоб. Коул и Нэнси отвечают на его объятие. Коул улыбается отцу в плечо, и Хэнк чувствует, как всё, что его тяготило, сходит на нет.
Коул хлопает Хэнка по плечу и уходит к себе еще раз, только заслышав телефон.
— Куда это он так рвется? Подружка, что ли, на проводе висит?
— А то ты не знаешь, — Нэнси страдальчески закатывает глаза. Она выключает плиту и вытаскивает из кармашка фартука оторванную бумажку. — Помнишь, мы ходили в «Пиццу Джимми» на прошлой неделе?
— Еще бы. Их сраный томатный соус испортил мне новую рубашку.
— Ничего он не испортил, я все пятна вывела, — женщина сморщилась, цыкнув языком. Она протянула супругу бумажку. — В тот вечер мы с тобой поспорили, кто быстрее стрельнет у той симпатичной официантки номер.
— О Боже! Неужели ты?..
— Я та еще штучка, — с игривой улыбкой, Нэнси поиграла бровями и, слегка приподнявшись, коротко поцеловала мужа. — Всё еще в ударе?
— Всегда.
Нэнси улыбнулась, коснувшись плеча Хэнка.
— Заставь своего сына позвонить ей.
— Ты же сама знаешь: он никого не слушает, если не хочет.
— Я хочу нянчиться с внуком, — будто бы надулась Андерсон. — Согласна даже с усыновленным, меня это не волнует. Меня волнует, с кем сейчас твой сын.
— Брось… конечно, он засранец, но в последнее время…
— Он пытался вылить кофе на нашего мальчика!
— В нашу первую встречу я обещал сломать тебе плеер!
Нэнси стонет, стиснув зубы, и, обходя мужа, она взмахивает руками. Бессилие — то, что сводит женщину с ума.
Она бродит по кухне еще секунд пять, разъяренная, после чего быстро сменяет гнев на милость, сжав в кулаке забавную резиновую куклу-антистресс. Нэнси вздыхает. Взгляд ее падает на старую фотографию: тут Коул в трусиках, ему нет и пяти, и его рот, его пузо, его руки — весь он — перепачкан в креме торта, приуроченного ко дню рождения; на голове под опасным углом накренился колпак — кажется, спустя пару секунд, после того как фото было сделано, он угодил прямо в торт. Хэнк улыбается всплывшим воспоминаниям. Нэнси думает, по-видимому, о том же, потому что она улыбается тоже.
— Подумать только… — она берет раму со стола, любовно погладив фотографию в ней. — Казалось, только вчера он начал ползать вперед — ты ведь помнишь? он сначала катался по полу, потом научился ползать вбок и назад — и теперь… Сегодня он получает диплом об окончании полицейской академии.
— А через неделю будет работать со мной в участке. Джеффри как раз на пенсию надумал.
— Он будет как ты, Хэнк. Наш сын.
— Нет, Нэнс. Не как я. Он будет лучше, куда лучше.
Но Нэнси усмехнулась. Она протянула руки к мужу и подошла. Его лицо лежало в ее мягких и приятно пахнущих персиковым кремом руках.
— Хэнк, я просто женщина: не супергероиня, не спутница Доктора, не амазонка — я бы не смогла родить кого-то изумительнее тебя.
— Ты больше, Нэнс. Больше, чем любые героини Марвел и DC, больше и лучше самой Матери драконов. Потому что ты моя жена. Потому что ты мать моего сына.
Хэнк поцеловал ее.
— И это я знаю наверняка.
Он накрыл ее ладони своими. Выступающие вены, дряблая кожа. Даже ее руки красивы.
— Насчет того, что ты сказал…
— Я понял. Сон. Это просто сон.
— Нет, не это. — Нэнси взглянула супругу в глаза. — Просто хочу, чтобы ты знал. Я бы никогда от тебя не ушла. Что бы ни случилось. Иначе, Хэнк, это просто была бы не я.
И Хэнку хочется сказать, что это лишнее, что ее слова они и так уже сотни раз доказали. Вместо этого он говорит:
— Спасибо.
И уходит в спальню, чтобы привести себя в божеский вид перед церемонией.
Когда Хэнк возвращается, переодевшись в форму, его одергивает Коул. У того в руках — мантия выпускника и соответствующий головной убор; старший Андерсон чувствует небывалый прилив гордости.
— Пап, пап, слушай, можно тебя попросить? — Эта манера речи…
— Валяй.
— Я помню, что ты должен был меня отвезти, а мама бы поехала потом, но… мы можем чуть поменять свои планы?
— Что ты имеешь в виду?
Коул мнется, почесав затылок.
— Да ты сам все понимаешь.
— Твоя мать убьет нас обоих.
— Если узнает! А она не узнает, если ты не проговоришься, — взмолился сын. — Ну давай, ты же тоже был молодым. Гевин решил заехать в такой ответственный день! Грош цена таким отношениям, если я откажусь.
Гевин. Хэнк касается головы, потерев стрельнувший болью висок. Он отмахивается в ответ на взволнованный взгляд сына и выпрямляется так скоро, как это возможно.
— Он уже стоит, па… ну так?
— А, черт с тобой, — хмыкает Андерсон, хлопнув Коула по плечу. — Нэнси — ни слова. — Коул закивал, проведя по губам двумя прижатыми пальцами, а затем оттряхнул руку, словно выкинув ключик. Левую руку. — Пошли давай.
Коул улыбается, приоткрыв дверь, и из нее льется яркий свет. Такой яркий, что Хэнк невольно щурится.
— И еще одно…
— Ну что еще? Мы так опоздаем к открытию церемонии.
— Знаю-знаю.
Он подходит ближе и крепко обнимает отца, ткнувшись лицом ему в плечо.
— Просто будь осторожен.
Коул уходит, открыв дверь нараспашку. Хэнк уходит вслед за ним в яркий свет, ощутив нарастающую панику.
***
Они сыграли в тир. Ладно, играл Коннор, а Гевин лишь крайне довольно наблюдал за вытянувшимися от удивления лицами хозяев за прилавками, когда его спутник выбил все цели. В один момент выигранных игрушек стало так много, что они придумали себе забаву: отдавать по игрушке каждому заплаканному прохожему. Иронично, но плюшевых засранцев обычно получали младенцы в колясках, не способные даже адекватно поблагодарить. Возможно, думалось Гевину, это всё потому, что люди приходят на ярмарку, чтобы веселиться, а не лить слёзы. Хотя, по правде говоря, по пути они встретили очаровательную девушку… нет, скорее девочку-подростка. У неё потекла тушь, но она и не думала прекращать плакать. Наверняка, рассталась с парнем — Гевин, который по молодости был бестактным негодяем (словно что-то с тех пор изменилось), тоже бросал своих пассий в разгар праздника. Почему-то, казалось тогдашнему ему, это должно было сделать ситуацию лучше. Но оно не делало. Они с Коннором оба всучили девчонке плюшевых животных: пчелу, раз в десять больше её реального размера, и белугу… явно более чем в десять раз меньше оригинала. Вместо объяснений Гевин бросил ей только: «Он тебя недостоин, малышка, а я уже больше похожу на педофила, чем на ухажера, так что будь добра: взбодрись и найди себе кого-нибудь на ночь». Кажется, в Хаусе говорили что-то похожее. Или это было в Анатомии Страсти, которую постоянно крутили по вечерам и которую так обожала его мать? Они уже уходили, когда вдруг Рид услышал в спину её голос: — Вы не можете просто прийти, дать мне это и вот так уйти! Так только в сериалах бывает! Вы что, Доктор Кто? Ох, так Гевину ещё чувство собственной важности никто не чесал. Даже очень льстивая программа тренировок, которую, впрочем, он все равно забросил. Коннор, ощущая это, только закатил глаза про себя и сложил руки на груди. Тем не менее, вопреки его ожиданиям, Гевин только усмехнулся, гордо задрав голову, и ткнулся губами в макушку Коннора, удалившись с ним вглубь ярмарки. Если я Доктор, то вот моя спутница, думал он и шел с этой единственной мыслью, словно огорошенный ею. А другой мне и не надо. А потом Гевин решил испытать себя и выловить яблоко зубами из деревянной, наполненной водой бочки. Или он пытался поймать игрушечную сельдь?.. Коннор не до конца уловил суть, но долго ему гадать не пришлось: судя по оглушительному рокоту пьяных зевак (тут разрешен алкоголь?), Рид победил. Вымок с головы до пят, аж зубы стучали, но зато победил — в этом весь Гевин. В глазах Коннора читалось четкое: «Ты полный дурак или да?», но он все равно отдал свою (точнее, Хэнковскую) куртку старшему детективу, укутавшись в его мокрую — андроиду, по крайней мере, не грозило воспаление легких. — Я тебе не сахарный, — в ответ возмутился Рид, одежду все-таки приняв. — Ничего со мной не случится, это всего-навсего сраный снег. Бывало и похуже. Ты был моложе, так и рвётся у Коннора с языка, но он только поддакивает. Да, Гевин. Конечно, Гевин. Только заткнись на секундочку, Гевин. Коннор прижал к его лицу свои ладони, чтобы обогреть и очень вовремя закрыл ему рот рукой. Немного тишины никому не повредит. А если решит высунуть язык, не без доли язвительной веселости заключил про себя андроид, не стоит жаловаться, если его самую малость обожжет. Удивительно, но благоразумия Риду хватило. Только он отогрелся, в полной мере став наслаждаться возможностями мобильной печки, как Коннор вдруг замер. Диод его бесперебойно бился желтым. Вместе с тем ладони на щеках вдруг стали горячее и, кажется, готовились оставить два характерных красных отпечатка, будто только-только от оплеухи. — Блять! Рид воскликнул, отняв от себя руки андроида, когда запахло жареным и возникла угроза лишиться роскошной щетины, которая вот-вот грозила перерасти в короткую, но без сомнения шикарную и подчеркивающую его мужественность бороду. Ну. Так, по крайней мере, рассуждал Гевин. — Прости, — через секунду отмер Коннор, и температура его рук вмиг стала приемлемой. — Ну и мудила же ты. — Гевин потер красные щеки, чуть морщась. — Чего случилось? — Это Хэнк. Просит прощения за сегодня, я заверил его, что всё в порядке, и ты рядом. — И что он на это ответил? — «Не пускай этого дебила к бочке с яблоками». Рид довольно усмехнулся. Среди огромного разнообразия призов он ткнул на одну из нижних полок. — И всё? Пиздец он у тебя сердобольный. — Нет. Сказал ещё, что задержится сильно, и попросил остаться с тобой. — О, папуля не пускает тебя ночевать одному? — ерничал детектив. — Гевин. — А? Коннор ткнул указательным пальцем ему в щеку, и, если сначала Рид не понял, в чём тут подвох, то через секунду он дернулся как ужаленный. Гевин вскрикнул, дернувшись от горячего пальца, наверняка оставившего на нём след. — Какой же сукой ты иногда бываешь, Коннор. Я хуею. Андроид в ответ только пожал плечами. И вот, ну, воспринимай как хочешь. Ничего ты с этим говножуем не поделаешь. И Гевин бы вздохнул, да только оказалось, что у него припрятано кое-что получше. И, пока Коннор, похоже, продолжал усиленную переписку с Хэнком — Рида об этом оповещал пожелтевший диод, — Гевин прижал к его замершему лицу холодный и мокрый полиэтилен. Коннор удивленно посмотрел на пакет, затем — также удивленно на Гевина. — Старик ведь притащил в дом аквариум? Я подумал, было бы неплохо, чтобы что-то мозолило вам с ним глаза постоянно. В пакете с водой плавает рыбка. Коннор провел анализ. Аулонокара Ньяса родом из Восточной Африки. Самец. Он словно светится неоном, думал Коннор, глядя на аквариумную зверушку, заворожённый. Темно-синяя чешуя, попадая на свет, казалась фиолетовой, а вертикальные полоски вдоль тела чернели. Зато под головой у рыбки ворот горел алым, словно она была работающей от угля печью. Эта Цихлида — так называлось её семейство — имела в обиходе и другое название — «Красноплечий павлин», и Коннор понимал почему. — Что-то, связанное с тобой? — Что-то, связанное со мной. Он улыбнулся. — Пусть тоже как подарок будет, ок? — Не день рождения, а рыбный праздник, — по-доброму укорил его и заочно Хэнка Коннор. — Окей. Принято. Они шли вдоль товарных рядов, когда Гевин вдруг вспомнил интересную историю о том, как в детстве он на спор врезался в дерево со всей дури. — И не смей так на меня смотреть! — с выпадом защитился Гевин. — Сотня баксов по тем временам — еще какие деньги. — И на что ты их потратил? — На лечение носа. Коннор промолчал, но лишь потому что чувство такта (вряд ли) и уважения к Гевину (точно нет), а ещё уроки Хэнка (это наверняка) научили его, что смеяться вместе с людьми над их глупостью — хорошо. Смеяться над ними — не столько плохо, сколько чревато. Пусть даже и заслуженно, пусть по делу. Поэтому он только сочувственно улыбнулся, приподняв брови, и перевел разговор в другое русло. — Значит… уже скоро отъезжаете? — Ага. Сегодня-завтра буду собирать вещи. Фаулер, вроде как, дал выходной, сказал готовиться. — А по-моему, он сказал, что нужно закончить отчетность в срок и поэтому вам с Хэнком лучше поработать дополнительно. — Ты берешь бумаги Хэнка на себя? — Именно так. — Слушай, тут такое дело… Коннор махнул на него рукой и хлопнул по плечу. Ну дурак, что с него возьмешь. — Будешь должен, — только бросил он. Коннору непринципиально. Проще работать на износ, чем искать, чем лишний раз занять голову. Коннор не умел останавливаться вовремя, за что время от времени получал по шее. Он бы хотел сказать, что понять его сложно, но проблема заключалась в том, что Коннор сам не понимал себя до конца. Таков он был. — Тебя что-то беспокоит? — раздался где-то над ухом голос Гевина. — Ты какой-то не такой в последние дни. Рассеянный, что ли? Я хрен знает, может, ты там подвисаешь, прошивку нужно обновить или че-то такое, поэтому как-то не спрашивал. — Я не компьютер, мне не нужно человеческого вмешательства, чтобы разобраться со внутренними процессами. — И все-таки? Коннор кивнул. И все-таки. — Выкладывай. Гевин уселся на поребрик, и Коннор последовал его, к слову, не очень хорошему примеру. Он смотрел себе под ноги, вороша плотный снег, и думал о том, как скоро Рид осознает, что отмороженная на холодном бетоне задница в его возрасте приведет к определенным неблагоприятным последствиям. — Это всё Хэнк. Он… человек в возрасте. Или, скорее, старый хер, который обожает ебать мозги тем, что делает вид, что никому он их не ебет, думается Гевину. — Ему нужно принимать лекарства в срок, но я знаю, что кто-кто, а Хэнк этим заморачиваться не станет. Среди людей такое нередко встречается, мне не кажется это чем-то критичным. — Коннор втаптывает снег в землю, примяв его. — Тогда в чем проблема? Андроид медлил с ответом. Он явно мялся, что при обычных обстоятельствах свело бы Гевина с ума до скрежета зубов, но сейчас… сейчас на темную макушку Коннора сыпал снег, а сам он сидел, глядя под себя и совсем по-человечески жевал нижнюю губу. Он беспокоился. Конечно же, он беспокоился; надо быть отбитым дебилом, чтобы этого не понять. Гевин хлопает его по колену, коротко шмыгнув носом — кому-то сегодня придется всю ночь давиться горячим чаем с медом, чтобы наутро не схлопотать простуду. Он не подгоняет Коннора, но руки не убирает. У Гевина грубые ладони, и он правда благодарен всему сущему, что у Коннора, у этого андроида, которого Рид и Андерсон буквально вылепили из ничего, определенно фетиш на большие морщинистые ладони. Собственно, кажется Гевину, другой альтернативы он в этой жизни и не видел. — В Хэнке, — сказал он так, словно это само собой не очевидно. — Ну, — хмыкнул. — То, что проблема в твоем Хэнке, это и так понятно. Гевин не считал, что он заслужил тычок под ребра, но Коннору этого не докажешь. — Меня там не будет. Подозреваю, об этом Хэнк позаботился, но… — он озабоченно свел брови, и весь как-то сгорбился, напрягшись. — А если что-то случится? Если навредит себе? Ты знаешь Хэнка куда дольше моего, Гевин, ты знаешь, что он совершенно о себе не заботится. Он просто… он такой. И все-таки, спонтанно приходит в голову Рида, надо сводить Коннора к мозгоправу, пока Гевин собственноручно не свернул ему шею. — Ему не пять, Коннор, — бормоча, детектив похлопал себя по карману куртки и, нашарив сигареты, было обрадовался, но взгляд андроида — далеко не веселый взгляд — заставил его с коротким «пошел ты» прогнать мысль о перекуре. Да и, в самом деле, как тут покуришь нормально — снег же. — Хочешь, скажу честно? — Хочу, — кивнул. — Ты дурак. Кажешься таким умницей-разумницей, как, блять, сраная комсомолка, а на деле баран беспросветный. — И чего еще я ожидал? — весь тяжелый мыслительный процесс андроида отразился в его перекатывающемся желтым диоде. — В пизду твои заумности. Слушай сюда, Барби Кен, — он уселся поудобнее, ощущая, как каменеют драгоценные полужопия, и некстати вспомнил, как в возрасте десяти лет вместе с сестрой прятал её раздетых кукол под прошитым куском ткани, и оба они сидели как завороженные; в неловкой тишине они считали, что коснулись чего-то сакрального, и сказать об этом взрослому — подписать себе смертный приговор. Ебырь Барби всплыл у Гевина в голове, конечно, по аналогии с причиндалами — или, если быть точнее, их отсутствием — у Коннора. — Я Андерсона не знаю и вполовину так хорошо, как ты. Но кое-что о нём ты должен зарубить себе на носу: он не пойдет бросаться под пули, пока у него ты под боком. — Коннор замер, и Гевин не мог сказать, что выглядел он обескураженно или застигнутым врасплох… просто он казался потерянным, пристыженным, словно нашкодивший ребенок или нассавший на пол котенок, которого поймали с поличным. — Он больше не хочет сыграть в ящик, — двинуть кони, как сказал бы Хэнк. — Запиши это где-нибудь и приклей себе на лоб. Можешь каждый день, как АСМР, перед сном прослушивать и с утра пораньше. Гевин снова двинулся чуть ближе, и их с Коннором колени соприкоснулись, на что последний не мог не обратить внимания. Его лица коснулась на удивление горячая рука; она прошлась выше, зарываясь в волосы Коннора над ухом, но ниже и куда дальше виска — направлялась к затылку. — Я не знаю, о какой вы параше там чешете сутки напролет, не знаю, что ты делаешь, чтобы держать его как можно дальше от состояния бомжа со скамейки под моим окном, но знаю наверняка: старый алкаш без тебя пропадет. И, Боги, неужели это настолько не очевидно, что мне приходится говорить об этом тебе? — Гевин недовольно хмыкнул. — Вы оба можете сколько угодно нести чушь, вонять, когда слышите про отцов и детей, — помнишь, как Хэнк почти послал к хуям новенькую практикантку, когда она сказала, что ты, его сынок, очень похож на папку? бедняжка просто хотела подкатить — мне на это вообще насрать. Зовитесь хоть Биба и Боба, но факт остается фактом: ты заменил ему все мыслимое и немыслимое, Коннор. — И мне тоже, хочется добавить ему, но Гевин понимал, что для Коннора это будет возможностью уйти от ответа и в таком случае разговор уйдет в другое русло. — Кем надо быть, чтобы до сих пор не вдуплить этого? — Он негромко вздохнул, выпуская клубы пара изо рта. Гевин никогда не был хорош по части допроса и, в отличие от машины, он не мог знать наверняка, какой подход считать оптимальным. — …На самом деле, это уже начинает звучать как разговор из тупого фанфика, так что, надеюсь, суть ты уловил. Хэнк теперь не из тех, кто первым бы полез под пули. И тем более не ради меня, раз уж мы говорим о задании, — усмехнулся он следом, и в голосе его Коннору даже послышалось самодовольство. Он что, только что бахвалился собственной потенциальной смертью в недалеком будущем?.. — Так что ты это, оставь свои дурости. Понял? — Понял. Рид боднул его плечом. И ещё раз. — По-о-онял? И двумя руками полез трепать ему волосы. Коннор улыбался, прищурившись, и бил его по рукам, тщетно или недостаточно усердно силясь убрать их от себя. — Понял, тебя спрашиваю? Будешь меня ещё бесить своими тупыми гормональными закидонами? Коннор в отместку ловко схватил его за ухо, выкрутив. Гевин взвыл, ладонью плашмя хлопнув Коннора по лицу. Хоть для приличия дернулся бы, что ли, придурошный. — У меня нет гормонов, Гевин. — Вспоминая вчерашний марафон, я бы очень даже поспори… — О Боже, заткнись, ради всего святого, заткнись. И Коннор поцеловал его. Взялся за ворот старой куртки, сжал его. Сам подался вперед и потянул Гевина к себе. Ну хоть заткнул, победоносно радовался Рид про себя, пока костяшки его пальцев неосознанно вели по холодной щеке Коннора. Его кожа всё так же подтянута, ни одной лишней морщинки не появилось на ней за годы — за десятки лет — да и сам Коннор мало поменялся. Ни грамма лишнего жира, ни единого признака старения, и он даже не краснеет на морозе — Коннор далек от человека настолько же, насколько к нему близок со всей этой мимикой, тупыми переживаниями, эмоциями и… конечно, дерьмовой личной жизнью с точки зрения среднестатистического человека, которому выстрелят в ебало, если он попробует сунуть нос не в свои дела.***
Что за день? Независимость индейцев? Других этнических меньшинств? Других меньшинств вообще? Гевин не интересовался, и сегодняшний вечер, конечно, не заставит его полезть в интернет за ответом, но стоило отдать должное: чем бы и для кого бы этот праздник ни был, удался он на славу. Наверное, организаторы жили на широкую ногу. Иначе чем объяснишь такое количество и многообразие зарядов? Когда Гевин был младше, гораздо младше, чем он есть сейчас, — в то далекое время, когда они со сводным братом всё ещё поддерживали мало-мальский контакт, тот, будучи мажором больше по состоянию души, чем по состоянию родительского счета в банке, поведал Гевину, как однажды читал труды Шидловского, русского профессора, наверняка кандидата каких-то там наук. Рид уже и не помнит, с чего этот разговор вообще начался и как пришел к обсуждению какого-то заумного хера, но внезапно, спустя долгие годы, слова Шидловского всплыли у него в голове голосом брата. «Впрочем, фейерверк — предмет, удивительно не подходящий для описания», писал он, и сейчас, только спустя сорок с лишним лет, Гевин наконец мог сказать: да, это так. Этот старик, наверняка, давно лежащий в могиле, был чертовски прав. Огненные столпы, взмывшие ввысь, заполонили ночное небо. Но это не был огонь, привычный глазу: не рыжевато-красный, что можно увидеть, распевая песенки темной ночью в лагере, собравшись у костра, и определенно точно не голубые языки пламени, которые обнимают твой чайник по утрам из-под газовой конфорки. Нет, конечно, и рыжий, и голубой там присутствовали, но цвета эти терялись в многообразии красок, развернувшихся над ним с Коннором. Салют шумел, галдели люди внизу, и в небесах как будто пропали звезды. Хлопушки осветили небосвод, разрываясь снова и снова, распадаясь на искры и исчезая в темноте. Не больше минуты — минуты славы — у каждого снаряда, но сколько же глаз приковано к каждому из них прямо сейчас. Звездный час фейерверка — его неминуемая кончина… ха, звучит как мораль из Доктора Кто, думалось Риду. Это нужно видеть, заключил он про себя. Увидеть воочию хоть раз, потому что ни одно перо, ни одна видеозапись не передадут застывшего в атмосфере трепета, запах жженого пластика и странный, греющий холод. Какой-то абсурд. Абсурд, конечно, думал Гевин, а взгляд его, случайно скользнувший по Коннору, не мог от него оторваться. Замершие на ресницах хлопья снега, его самозабвенная, неосознанная улыбка и сотни разных красок, чей свет ложился на его лицо, на его щеки, на его ямочки, внутри которых залегли две родинки соответственно; праздник отражался в его глазах. Дух праздника жил в Конноре, далеком от народных гуляний, и он удивительно гармонично сливался со всей этой мирской чепухой. Необъяснимое давило Гевину грудь и, поддавшись не иначе как волшебному порыву, он выдал, подстегнутый атмосферой ярмарки, не располагающей к отказу. — Коннор, я… А затем Коннор взглянул на него. Посмотрел своими осмысленными, глубокими темными глазами и терпеливо улыбнулся, ожидая ответа. И Гевин проглотил все слова, что у него были. Что бы он ни хотел сказать, это может подождать; у них двоих еще уйма времени. Поэтому вместо продолжения Гевин улыбается тоже, обнимает свободной рукой Коннора за плечи и оставляет у него на макушке смазанный поцелуй. — С прошедшим. У Коннора вздергивается уголок губ. Он всего секунду смотрит на Гевина, на шрам у него поперек носа, на густую щетину, и что-то ему подсказывает, что сейчас, в этот самый миг, все происходит именно так, как должно. Он прислонился головой к голове Гевина и продолжил смотреть за салютом.***
Сидя на диване перед телевизором, Гевин жевал чипсы, купленные в дороге, и нарочито громко хрустел ими. Он старался не подпевать уж слишком, чтобы Коннор не подумал о том, что стоит оказать ему медицинскую помощь. — Приятное звучание. Тебе нравится? — спросил Коннор вежливо. Он не особо понимал, как поддержать разговор, но знал, что Гевину нравятся его комментарии. — Ага. Это мой любимый мюзикл. Когда они приехали, время давно перевалило за десятый час. Коннор выпустил рыбу в аквариум, Гевин сделал себе пару бутербродов и поставил чайник. Одежда сушилась на полу в ванной. — Мюзиклы… в твоей молодости они были популярны? — О, спрашиваешь! В мое-то время… — Гевин откинулся на спину, сползая немного ниже по дивану. Он вздохнул, ощутив долю ностальгии по былым беззаботным временам, и, отгоняя наваждение, свободной рукой похлопал по колену Коннора. — Все были помешаны на мюзиклах. Heathers, Дорогой Эван Хенсен, Гамильтон и Be More Chill — мы в шутку называли их Всадниками Апокалипсиса. Последний перезапустили в… году в восемнадцатом, кажется, но я не особо следил за этим. — О чём он был? — В голове чувака жил искусственный интеллект, который делал его крутым и заставлял выполнять то, что для этого нужно, весьма специфичным способом. Прикольная хрень. — О… — задумчиво протянул Коннор. — Это мне знакомо. Спать решительно не хотелось — хотя бы потому что на ночевку у Коннора в доме Хэнка он ещё не оставался. Мальчишеский дух авантюризма взыграл в Гевине, словно ему снова от силы было лет двадцать и являлся он не старшим детективом полицейского участка Детройта, а студентом колледжа и тем ещё шалопаем. — И теперь что, они уже?.. — Ага, — кивнул Гевин довольно, не выдержав и став напевать знакомую мелодию. — Смотри, видишь тут мужика? Это отец Элайзы. Александр просит у него её руки. Обещает любить ее, быть верным, хуе-мое… — Гевин усмехнулся. — Ну, любить-то наверняка любил, а вот с верностью проебался. — А потом? — Она его простит, нарожают пиздючат — аж восемь штук. А потом будет пиздец. Вообще, Гамильтон был мудаком, честно говоря, но Элайза с ним всё равно не развелась. — Почему? — Ну… — Почесал подбородок. — Любила его. Она ж леди, там статус, выдержка и всё такое. Бой-баба. Но Коннор уже не смотрел на экран. Он глядел на Гевина, сведя в озадаченности брови — свои удивительно выразительные брови — и, согнув одну ногу в колене, положил на неё подбородок. И диод, конечно, перебивался желтым — куда без этого. — Чего пялишься? — Хочу спросить кое-что. Но ты не любишь, когда я спрашиваю что-то важное, не спросив заранее разрешения. — Я… чего? Я никогда такого не говорил. — Но по твоей реакции… — Ох. Это. Это немного другое. Гевин не мог сказать ему прямо, что имеет небольшой фетиш на просящего разрешение Коннора. На просящего Коннора. На Коннора. — Впрочем!.. — сказал он, пока не уплыл в мысли вовсе. — Че хочешь? — Зачем люди женятся? Ох. А вот здесь Коннор застал его врасплох. — Раньше, — продолжил он, заметив озадаченность Рида. — Воспроизводство… репродукция… в смысле, рождение детей вне брака каралось законом и осуждалось. Но сейчас-то нет. — Это ты в Техасе и на границе Миссури не бывал, — хмыкнул Гевин. — Там всё такая же ссанина. Но в общем-то… люди хотят узаконить отношения. Ты же, блять, андроид, ну так погугли. Там же привилегий для женатых дохуя. — То есть, это делается для привилегий? — Да нет же! — растеряв разом все слова, Гевин какое-то время щелкал пальцами, издавая «э» через раз. — Брак это… блять, как тебе объяснить. Коннор задумался тоже. Он скрестил ноги на диване и теперь подпирал лицо с обеих сторон руками. И снова в футболке Хэнка. У него была своя одежда, но по какой-то причине он предпочитал одалживать её у старика. — Как правильно выбрать, на ком жениться? — Я не знаю! Откуда я могу знать? Я не был женат. — Вообще? — Один раз все к помолвке шло, но… — Рид махнул рукой. — Ушел мой поезд, короче. Он почесал затылок, чувствуя себя каким-то стариком, который вынужден пояснять за мир личинке. Коннор был умен, но не был мудр — ему ещё так много предстояло увидеть. — Ты… наверное, ты хочешь узнать, меняются ли после свадьбы как-то отношения? — Да, — кивнул Коннор. — Как в видеоиграх. — Не знаю, в какие игры ты играл, но нет, — не мог не улыбнуться Гевин. Ему вспомнился старый добрый Симс. — Не меняются. — То есть… на любой стадии близких отношений люди могут быть женаты? — Если утрировать, то да. Пожалуй, да. Так и есть. Технически. Коннор поднял на него глаза. Он ткнул указательным пальцем свой руки в венистую, грубую ладонь Гевина, и тот спокойно подал её, раскрыв. Диод у него стабильно мерцал голубым. — Тогда… если утрировать, мы тоже женаты? Технически. Гевин не мог найти слов. Целый ворох их застрял у него поперек горла. Неспроста эти разговоры, ой как неспроста. Не став заморачиваться с ответом, Рид набросился на андроида, став беспощадно трепать его волосы, забравшись сверху. Гевин, конечно, кусался, отпихивая руки Коннора в сторону, но кусать пластмассу — гиблое дело. В конечном итоге он подмял андроида под себя, тыча в него пальцами и дергая его за волосы. Коннор смеялся, просил Гевина перестать, даже попытался свалить его на пол, но, во-первых, мог пострадать журнальный столик, а во-вторых, Рид вцепился насмерть. Он не сдался, пока Коннор не взмолился о пощаде. «Сдаюсь!». — Какое же ты уебище, — довольный, едва не мурлыкал Гевин, коснувшись губами его лба. — Такое тупое уебище, я не могу. Почему я тебя ещё не разобрал? — Потому что Хэнк свернет тебе шею? — не без улыбки ответил. — О, точно. — И деловито кивнул. — Кстати, раз уж мы о нём и заговорили, поспрашивай старого алкаша. — А? — Ну. Брак. Свадьба. Медовый месяц. Из нас троих только он женат был. — М. — Коннор тоже кивнул следом. — Имеет смысл. Он не успел как следует обдумать, что следует сказать Хэнку, как вдруг ощутил теплую ладонь, забравшуюся под футболку. — Гевин. Гевин не отзывается. Только лениво, медленно целует Коннора в шею, став гладить бока. — Гевин, нет. Детектив поднимает голову и только недовольно смотрит на подмятого под него андроида. — Почему нет? — Мы не будем делать это на диване Хэнка. — Ох. Кивая снова и снова, Рид согласился. — Да. Да, конечно, не будем. Его ладонь прошлась по животу Коннора, лишь слегка задевая резинку спортивных штанов. — Ни в коем случае. Он сжал внутреннюю часть бедра Коннора, выдавив из него судорожный вздох. — Я же не совсем отбитый.***
Коннор выходит из спящего режима, когда улавливает прикосновение к себе. Он открывает глаза, моргает пару раз. Хэнк уже стоит у аквариума, а Коннор укрыт пледом. — Хэнк? Андерсон оборачивается, и вид у него чертовски уставший. Коннор чувствует неясно откуда взявшийся укол совести. С одной стороны, поинтересоваться, где пропадает Хэнк, конечно стоило, но с другой — как? Надавишь — станет огрызаться, недодавишь — уйдет от ответа. — Ты уже зарядился? Чего проснулся? — Не до упора, — он покачал головой. — Я настроил автономное пробуждение на ваш приход. — А-а… это вроде будильника, но на человека? — Вроде того, — кивнул. — Где вы были? — Да так… — как и ожидалось, прямо Андерсон отвечать не собирается. — Шатался там и тут. Дела были, в общем. Коннор сел. Лица Хэнка ему видно не было — лейтенант будто нарочно отвернулся спиной. — Чай? Еду разогреть? — Я не голоден, — ответил Хэнк, а на языке у него вертелось что-то вроде: «Конечно. Если хочешь, чтобы я сблевал». Он вдруг поморщился. — Господи, блять… вы что, на моем диване?.. — Нет. Коннор ответил слишком быстро, а пожелтевший диод только усугубил картину. Хэнк грузно опустил брови. Наебать пытается, значит. — Тут воняет твоим хахалем. — Откуда ты… — Да он постоянно воняет в своей кожанке на весь участок. Особенно летом. Что, думаешь, я его пот не различу? Надеялся, подумал про себя Коннор. Сейчас он ощущал главный минус совместного проживания с лейтенантом полиции. — Ну? Было, не было? — Не… — И не вздумай мне врать. — Андроид вспомнил старое видео, которое показывал ему Гевин. «Не. Надо. Лгать. Мне». Хех. Смешной профессор Снейп. — В аквариуме спрятана камера в одной из рыбок. — Неа. Не спрятана. — Спрятана. — Вот и нет. — Вот и да. — Это глупо. Зачем нужна рыба-андроид? — Вот для таких случаев. Да и ты что, думаешь, я миллиардер, живых рыб в дом таскать? — Я знаю, что именно эти виды в существуют в естественной среде в достатке. — Ну, раз уж ты знаешь… — Хэнк пожал плечами. — Тогда я взгляну, если ты не против. — Хэнк. Андерсон обернулся на андроида. Выглядел он как получивший неуд подросток, что уверенно скрывал от родителя оценки всю неделю. А потом отец пришел на родительское собрание и ничего, кроме как строить несчастный вид, не оставалось. — Было, — признался Коннор и, право, если бы он мог, он бы покраснел. Это было чертовски неловко. — Ебанный в рот, — застонал Хэнк страдальчески. Коннор хотел уточнить, что не совсем в рот, но целесообразно решил, что сейчас не лучшее время. — Где Гевин, кстати? — Выгнал. — Его куртка и обувь в прихожей. — Выгнал на мороз в трусах. Надеюсь, у него отсох член. — Хэнк. Андерсон махнул рукой, чертыхнувшись. — Я пришел, разбудил его, сказал, чтоб к тебе в комнату шел, а тебя решил не трогать. Потом только укрыл. Подумал, вдруг замерз. — Я не могу замерзнуть. — Коннор предпочитал не вспоминать последнее появление Аманды. — Да-да, знаю… Но вдруг. Ответа не последовало. Хэнк хотел видеть в нём человека, и разве мог Коннор перечить? Нет, конечно, он мог бы, но не стал — таков уж Коннор в его бесконечном желании уйти от конфронтации везде, где это не касалось работы. Он не хотел думать, откуда в лейтенанте берет корни это желание. — Кстати… — Хочешь что-то спросить? Он знал Коннора слишком хорошо. Андроид кивнул. — Вы так часто рассказываете про Нэнси. Но… как вы поняли, что должны на ней жениться? Конечно, Хэнк понимал, с чего Коннор заговорил об этом. И ему бы стоило направить разговор в правильное русло, но… Нэнси. Сейчас Нэнси занимала все его мысли, хотя, честно говоря, стоило бы вместо этого озаботиться предстоящим делом. Хэнк сел возле Коннора, потер больную поясницу и начал: — «Должен», Коннор, это не то слово. «Должен» это если бы она залетела, а я, как порядочный молодой человек, обязан был бы на ней жениться. Но у нас с Нэнси… о, у нас всегда всё было не как у людей — скорее, как в тупых мелодрамах для девчонок, только гораздо дешевле. Хэнк улыбается, с чистой совестью отдаваясь старым воспоминаниям. Они болезненной тоской отзываются в нём, предвкушая худшее. — Мы могли целоваться всю ночь. Она, моя маленькая Нэн, никогда не считала себя красавицей. Ну, ты ж знаешь этих женщин: тут провисает, там хромает, здесь рожу не так намалевала, и всё — «что ж я за уродина!». И да, может, она не была Мэрилин Монро, но, будь у меня выбор, я бы проводил мисс Монро до лимузина и вежливо махнул ручкой на прощание. Нэнси была лучше всех этих писаных красавиц Голливуда, лучше всех Мисс Мира, на которых она смотрела по ящику и расстраивалась… о, как я много с ней говорил, Коннор, как много!.. ДиКаприо в Титанике отсосал бы мне, чтобы обладать такой леди. Хэнк ведь в то время зарекался, что, как порядочный коп, никогда не отпустит бороду. Не хотел порочить лицо полиции, так сказать. Ха. И где мы сейчас? — Ты знаешь, Джеффри тоже сначала пытался ухаживать за Нэнси. Мы чуть не подрались. Как сейчас помню, он мне крикнул: «Так определись, твоя она девчонка или нет, заебал уже!». А я что, ты думаешь? «Моя». Я сказал: «Она, блять, моя, пошел нахуй». Нэнси вся раскраснелась. Такая красивая, Господи… она всегда была рыженькой, но, думаю, это не её родной цвет; как бы то ни было, ей удивительно шло всё, что она делала. — А потом? Что случилось с Фаулером? — О, Джеффри? Этот жук нарочно меня вывел из себя! Потом как заулыбался, пидорас, и крепко обнял. Я готов был его придушить. Но тут подоспела Нэнси и обняла нас обоих. — И… вы сделали ей предложение? — Да хрен там. Рано ещё, Коннор, ты че. Мы только встречаться начали. Джеффри меня столько раз со свиданками выручал… — усмехнулся. Хэнку думается, что, должно быть, и Гевину с Коннором он спускает порой подобные выходки по старой памяти. — А я в ответ всё ещё не говорю его жене о любовнице на стороне. — А потом? — Ну, — Хэнк улыбнулся снова, ощущая тепло в груди. Прекрасная, чудесная Нэнси. — Мы относительно скоро обручились. Мои родители не одобряли, что она сирота, но идти поперек не стали, тем более, я ни пенни у них не выпросил. А знаешь, когда я ей сделал предложение? Он почесал бороду, и Коннор заметил, что улыбка на его лице и в его глазах как-то даже приободрили уставшее лицо лейтенанта. — Нет бы продумать всё заранее, подготовиться… но я был таким взбалмошным дебилом, ты не представляешь! — Хэнк хотел было отхлебнуть немного пива, как вдруг понял, что не заглядывал еще на кухню. К тому же, раз Рид был тут, он наверняка выдул последнюю банку. Пива особо не пьет, но он же гандон, может выпить из вредности; вот чисто чтоб Хэнку не досталось. — Мы просто сидели у пруда, она кормила уток — ненавижу уток, кстати — и рассказывала, что недавно посещала дом малютки, про детишек в нём… и тут я прям увидел ясную картинку: я, она и наши дети. Мы живем вместе, мы растим детей, мы стареем и умираем почти одновременно. Я держал её руку и хотел так и прожить остаток дней. Она улыбалась, всегда морщилась, когда улыбается, и делала это во весь рот. Я сорвал травинку, встал перед ней на колено и спросил, будет ли она каждый день до гробовой доски ходить со мной к этому пруду и кормить уток? — И она… — Она разрыдалась, как дошкольница, — усмехнулся Хэнк и сам сглотнул. — Кинулась мне на шею и спросила: «Ты ведь понял, что я имею в виду, офицер Андерсон?». А я обнял её и ответил: «Конечно, миссис Андерсон». Я знал, просто понимал — вот она, женщина, которую я люблю и буду любить всю жизнь, и я бы сделал всё, чтобы она желала того же и осталась рядом. И да, Коннор. Она желала. — Любить и желать разделить с человеком жизнь… этого достаточно для брака? — Этого достаточно для чего угодно. Мы были счастливы, мы хотели доказать, насколько серьезны наши намерения относительно друг друга. И, думаю, мы оба отлично справились. Коул никогда ни в чем не нуждался. — А если бы вы ошиблись? Если бы Нэнси оказалась не тем человеком? Хэнк пожал плечами и только глянул на Коннора, спокойный, умиротворенный, а затем взлохматил его волосы. — Все ошибаются. На этот случай у нас есть суд и такая штука, как развод. Но вот, что я скажу тебе: она — всё, чего я хотел на тот момент и хочу до сих пор. Я люблю свою Нэнси, как любил её когда-то давно, и вряд ли какая-то сила в мире это изменит. Она уже не улыбается, думает Хэнк про себя, вспоминая ее стянувшиеся от слез щеки и проседь в волосах. Не улыбается как Нэнси, и я больше никогда не увижу щербинку у нее между зубов. — Много чего произошло, но… веришь, нет — я ни о чем не жалею. Отмотай время назад, я бы всё так же поругался с ней в вечер знакомства, переспал тогда же, отобрал бы у нее книгу в библиотеке и ходил бы кормить тех сраных уток каждое утро… Я бы снова попросил ее руки, и это одна из тех немногих вещей, в которых я уверен до сих пор. Должно быть, он был прав. Хэнк прожил достаточно, думается Коннору, чтобы внимать его советам. Он хочет поставить на этом точку, но в сознании всплывает одна неприятная деталь, игнорировать которую не представляется возможным. — Но… если все действительно было так хорошо… Коннор помнит о Коуле. Но Коннор помнит и слова Хэнка. Всю жизнь, так он сказал. — Не все пары выдерживают подобное горе, Коннор. Некоторых это сплочает, но нас… нас это сломало. Обоих. Мы не могли помочь друг другу. В доме всё, каждая мелочь, напоминала о Коуле. Я не справился с этим. Нэнси не справилась. Мы оба. — Он снова коснулся волос Коннора. Мягко, будто по-отечески пригладил их, и, глядя на Коннора, он словно смотрел куда-то сквозь, видя вместо него призрак. — Я знаю, это сложно. Сам не могу в этом разобраться, не спрашивай. В таком деле не бывает виноватых. — Она пришла в себя? — Не думаю, что от потери ребенка можно очухаться, сколько бы лет ни прошло. Просто… мне повезло чуть больше, чем ей. Гораздо больше. — Почему? — У нее не было… Тебя. — …сил, чтобы справиться с этим. Может, времени. Это всё индивидуально. Сложно сказать, как в другом случае сложилась бы моя жизнь. Может, пустил бы себе пулю в лоб. — Не надо так говорить, — предостерег Коннор и накрыл руку Хэнка, покоящуюся у него на голове. — Не надо. — Ладно. Ладно… прости, окей? Поговорим о чем-нибудь другом. Всё нормально. Понял? — Понял. Хэнк скептично глянул на своего подопечного. — Ты же в курсе, что ты не должен отвечать «понял» каждый раз, когда я тебя спрашиваю? — Да. — Не делай так больше, понял? — Понял. Переучивать андроидов, понял Хэнк, это так же бессмысленно, как просить перестать пятилетного Коула резать кухонный стол игрушечной пилой. Не столовым ножом, и то спасибо. — Вы уже изучили материалы дела? — Ну… я читал. — Хэнк. — Уверен, твой Рид не сделал и этого. — Меряться причиндалами не есть хорошо. Вы же взрослые люди. — Ага-ага… так че там по делу? Коннор вздохнул. Когда-то давно, еще до того как переехать из Детройта куда подальше, к лучшей жизни на берегу Калифорнии, где ее уже ждал жених, Тина сказала: «Мужчины, они такие, Коннор. Если начнут взрослеть после пятидесяти, и то слава Богу! Моему отцу под восемьдесят, он всё еще за яблоками по деревьям карабкается». А когда она уехала, Коннор даже немного затосковал: послал ей коробку конфет, а к коробке приложил письмо с наилучшими пожеланиями. Ответа всё еще не было, но Коннор продолжал ждать и надеяться — письмо от руки принесло ему немало удовольствия; у него, как у андроида, неприспособленного к бумажной работе, почерк оставлял желать лучшего. — Обстоятельства еще выясняются, но есть предположение, что это организованная преступная группировка. Люди и андроиды… использующие других андроидов. — Что? — Хэнк вскинул брови, и внезапно Коннору стало понятно, откуда он сам этому научился. — Ты в этом уверен? — У меня нет доступа к материалам дела. Они только у вас с Гевином и у Фаулера. — И откуда у тебя тогда информа… а. Да. Точно. Бумажная работа, вспомнил Хэнк. Бумажная работа всегда на Конноре. — Я продолжу, — Коннор вытянул руку, вложив в нее вторую ладонь, и от взгляда Хэнка не укрылось, что большой палец на ней дернулся. — Помните наш последний выезд? Вы тогда еще отключились. — Вот именно, что отключился. Помню ровным счетом почти что нихрена. — Вам ясна ситуация, и этого достаточно, — мягко, но тем не менее настоял Коннор, не прерываясь. — Тот случай тоже привязали к общему делу из-за андроида, который раньше работал в участке. Который напал на нас по команде. — Да… это я читал. Что-то еще? — Ничего особенного, — качнул головой Коннор. — Только отдельные подозреваемые, которые могут быть в это вовлечены. Завтра… а если быть точным, уже сегодня утром я допрошу одного из них. — И мы с Ридом отправимся хрен знает куда… — В Огайо. — Три с половиной часа на машине. Нормально. — Хэнк почесал бороду. — Значит, мы едем в Огайо по подозрению, что там и было последнее место пребывания этих уродов? А почему в Огайо местные копы с этим дерьмом не разберутся? — Это дело не находится в их юрисдикции. Ни одного такого прецедента не было за пределами Детройта. — Почему всё дерьмо должно начинаться в Детройте?.. Детройт. Здесь всё началось. Здесь всё и закончится. В голове Коннора звучал незнакомый ему голос, который он отчего-то сразу же принял как часть себя. — В общем, — заключил Хэнк, — работа предстоит пыльная и нудная. Надеюсь, там хоть есть стоящие бары. Откуда, кстати, информация о месте нахождения?.. — Всё тот же полицейский андроид. Его нашли через несколько суток после нападения на нас. Раздробили голову; свои же, я думаю. Но его всё равно смогли ненадолго активировать и считать память. Там были координаты места в Огайо — это заброшенный завод. Они вряд ли настолько глупые, чтобы избавиться от андроида с ценной информацией в голове. Хэнка это не убедило. — Звучит как какая-то уловка. Надо будет осмотреть повнимательнее, — и вздохнул. — Принеси мне выпить, Коннор. — Нельзя, Хэнк. — Хочу забыть это дерьмо и хорошенько выспаться. Фаулер дал отгул. — Отгул? — Да, — лейтенант взъерошил его волосы снова, запустив в них пятерню. — Но остаться снова не смогу, прости. Только не скули, как Сумо! — Есть причина вашим постоянным уходам? Хэнк взглянул на него. А затем долго и сосредоточенно кивал. — Верь мне, есть. — Верю. — Не нужно… а, впрочем, хуй с тобой, — Хэнк откинулся на диванные подушки, прикрыв глаза. — Скоро сам всё поймешь. Коннор немного подустал от тайн. Он думал об этом и раньше, но, как и в тот раз, пришел к закономерному выводу, что ни к чему его мысли не приведут. В конце концов, настаивать Коннор не собирался — не горело у него, и, как однажды сказал Хэнк, цитируя фразу из какой-то популярной в его время передачи: «нужные вещи откроются в нужное время». — Утром я побуду на допросе и немного переговорю с Джеффри, а потом пропаду, — Хэнк снова потрепал Коннора по волосам. Любил он это дело, ничего не скажешь. Впрочем, не сказать, что Коннор любил его меньше. — Заодно с вещами разберусь. Я вроде список составлял… — Я всё сохранил и могу перепроверить. — Еще не хватало, чтобы ты трусы мои перепроверял. — Гевин был не против. — Ну, так ты и не меня, а Гевина за член хватаешь. Трусы не самая страшная вещь в ваших отношениях. — Хэнк. Коннор возвел глаза к потолку. И тоже откинулся на мягкие диванные подушки, запрокинул голову назад. — Уже завтра? — Завтра, да. Едем на моей машине, потому что я скорее жопу сломаю, чем позволю себе сесть в его мажорскую тачку. Забавно, думается Коннору, но Гевин о машине Хэнка говорил то же самое, только менее лестно. Вместе с тем Коннор честно считает: что у того, что у другого не машина, а непригодная к поездкам рухлядь. Его мнение относительно машин, к сожалению, никого не интересует. «Много ты понимаешь!». Ну, вообще-то да, много. — С бюрократической частью я в течение дня закончу и смогу вернуться вовремя. — Знаешь, провожать нас — совсем не обязательно… это ненадолго. Денек максимум, может, меньше. Или больше. Зависит от настроения. — Необязательно, — кивнул он, игнорируя последнюю часть. — Но я хочу. Можно? Ох. Он знал, чем брать Хэнка. Уж что-что, а поперек хотелок Коннора Андерсон идти не мог. Идти на поводу у желаний кого-то еще… как давно Хэнк расстался с этим чувством. — Можно, конечно, — отвечает чуть запоздало, но андроид принимает это за простую человеческую усталость. — Спи давай. Утро вечера мудренее. Я тоже пойду. — Ле… — Да-да. Не вставай, — старик улыбнулся, и вся нижняя часть его лица забавно шевельнулась. — Я сам справлюсь с таблетками. Коннор только и делал, что ждал этих слов: система, насильно выдернутая из спящего режима, обнаружив неполный запас батареи, выдала сообщение с рекомендацией скорейшего возвращения в предыдущее состояние и переводом сложных биокомпонентов и систем в энергосберегающий режим. Вместе с тем интерфейс выдал перед оптическими экранами в глазах Коннора предупреждение о том, что аварийный выход из спящего режима может привести к неисправности. Коннор проигнорировал это сообщение, согнав его с поля зрения, как проигнорировал он беспорядочно вздрагивающую поврежденную ладонь. Всему свое время. Коннор поудобнее улегся на диване. — Спокойной ночи, Хэнк. Не оборачиваясь, Хэнк выключил приглушенный свет у стены, погружая гостиную в кромешный мрак — пусть сенсоры Коннора не ищут для его андроида раздражителей. — Спокойной ночи, Коннор.***
Чье-то грубое прикосновение выдернуло Хэнка из приятной пелены сна. Он, кажется, только прилег и… что это? Черт. Хэнк совсем забыл. Нет, правда, он что, серьезно уснул на диване? Взгляд у Андерсона расфокусирован, и это самое мерзкое во всех этих сраных таблетках: утром хрен проснешься, а переть на работу по-любому надо. — Эй, вставай уже, поднимайся. Лицо перед ним кажется Хэнку знакомым и нет одновременно. Темные глаза, мягкая улыбка, ямочки на щеках и пара родинок; сквозь окно льется утренний свет и, попадая на темные волосы, делает их золотистыми, почти что высветляя. — Ну же, пап. Ты получишь от мамы, если прямо сейчас не встанешь позавтракать. …Коул. Хэнк трясет головой, сгоняя наваждение, но наваждение никуда не сходит. Наваждение стоит, странно смотрит на Хэнка и постукивает с определенным ритмом по ручке дивана. — Я… — Па? Ты в порядке? — Ко…***
Хэнк открывает глаза и вместо зеленой лужайки перед ним предстает серый потолок. Хэнк открывает глаза и вместо запаха свежескошенной травы в нос ему бьют медикаменты. Сердце у Хэнка то камнем падает вниз, то беспокойно заходится, и он только надеется, что оно сейчас остановится. Впервые за долгое время он ощущает стойкое нежелание жить. Хэнк не сразу замечает сидящего у него на постели Коннора. — Вы беспокойно спали, я зашел проверить, всё ли хорошо. Ничего не хорошо. — Который час? — Еще и семи нет. Можете поспать. Это невозможно. Только не снова. Это было так реально. Хэнк проглатывает горький ком в горле и судорожно вздыхает. Он ведь был там, Хэнк держал его в объятиях, ощущал тепло его кожи, а не тот ужасающий холод. Коул говорил с ним, Коул звал его отцом, Коул собирался с ним работать. — Коул. Скажи, что ты знаешь о Коуле. — Хэнк… — Достань свои файлы. Ты же это умеешь. — Коул Андерсон, — неуверенно кивнул Коннор. — Ваш сын. Дата рождения: 23 сентября 2029 года. Ходил в детский сад Детройта для детей сотрудников полиции, был записан на подготовительные курсы в Центральную школу Детройта. На данный момент ему могло быть двадцать четыре года. Погиб спустя меньше месяца после своего шестого дня рождения. Дата смерти… — Достаточно. Хватит и этого. Коул никогда бы не повзрослел. Коул лежал в холодной земле и последний раз, когда они виделись, это не получение им диплома, а мольба спасти, лежа на больничной койке. Всё, что оставил Коул после себя, это бесконечное и невосполнимое чувство утраты и вину, которую ничем не искупить. Как много он бы смог сделать. — Почему вы плачете? — Что за бред. Я не плачу. — Нет, — Коннор осторожно коснулся лица лейтенанта, вытирая его влажную щеку. — Вы плачете. Хэнк не спешил стирать их. Толку-то, если он даже не знает, как прекратить лить слезы. — Скажи… Я никогда не растил его? Коула. Он не был возле меня все эти годы, не закончил школу, не выпустился из академии? Не влюблялся ни разу? Разве я не пережил его переходный возраст? Не покупал ему одежду со свинкой Пеппой и Трансформерами? Нет? Коннор, совсем потерянный, смотрит на Хэнка печально, не в силах ему помочь. Он не обязан отвечать, он не виноват ни в чем из того, что происходит с Хэнком. Если быть честным, во сне — это ведь был сон? — он даже имени Коннора не вспомнил. — Нет. Хэнку кажется, его сейчас разорвет. Он снова потерял Коула. Опять. Никудышный из тебя отец, лейтенант. — Ты не мог бы выйти на какое-то время? Мне нужно собраться с мыслями. — Что произошло? Вечером всё было нормально и теперь… — Пожалуйста. — Хэнк… — Выйди. Диод Коннора горел желтым. Хэнку кажется, будь у него такой, с его поверхности не сошел бы красный цвет. Коннор поднимается. — Я буду на кухне, если понадоблюсь. Он выходит, и Хэнк чувствует себя куда дерьмовее, чем должен был. Помимо Коула, в его сознании всплывает Нэнси. «Я бы никогда от тебя не ушла». Хэнк сжимает волосы в кулаке. «Что бы ни случилось». Она просто сказала все то, что Хэнку так отчаянно хотелось слышать. Он всего лишь хотел залатать свои раны — самую малость. И этого нельзя? «Иначе, Хэнк, это просто была бы не я». Да, думается Хэнку, это и не была ты.
