Северус был в порядке

У Гарри Поттера всё нормально, спасибо большое. Рита тратит на косметические зелья больше, чем может себе позволить, и если не приглядываться, сойдёт за тридцатипятилетнюю. Её мантия выглядит ровно на столько же. — Мистер Поттер, как вы прокомментируете заявление Люциуса Малфоя о том, что ваш юношеский максимализм развалит аврорат окончательно? — Рита, я уже давно ничего не комментирую, — спокойно отвечает мистер Поттер, — я коллекционирую жуков. Успокаивает. Рита поджимает губы, но не смеет даже огрызнуться. Зачарованная бутылка плескает ещё шампанского Поттеру в бокал, и раут продолжается. Мистер Поттер, поздравляем. Мистер Поттер, никто и не думал. Мистер Поттер, впечатляет. Мистер. Мистер Поттер. — Мистер Поттер, — он морщится, понимая, что корреспондентку «Ежедневного пророка» проигнорировать не получится, — скажите, что вдохновляло вас на долгом и тернистом пути к вершине? — С детства мечтал стать настоящим героем, — сухо и неоригинально врёт он, изображая зубастую улыбку на камеру. В интервью он врал чисто принципиально. Друзьям на вопрос, куда его опять несёт, он отвечал просто «я всем назло». Назло отцу, который до сих пор по-детски обижался на то, что его в своё время выперли из Академии; назло Гермионе, которая продолжала настаивать, что давно пора прекратить испытывать судьбу и угомониться; назло Малфою, назло Рите Скитер, назло экзаменатору с седыми волосами в ушах, который валил его на выпускных по Истории магии, потому что ему, видите ли, не нравилось, что мистер Поттер говорит о Волдеморте в таком тоне, будто встречался с ним лицом к лицу. Друзьям и семье он врал, потому что не было другого выхода. Провести остаток своих дней в Мунго очень не хотелось, хотя временами он был почти готов стукнуть кулаком по столу и сказать, сурово сдвинув брови, что он уже не мальчик, это его жизнь, и вообще, у человека может быть хобби. Кто-то играет в квиддич, кто-то, вон, права эльфов защищает, а он, Гарри Поттер, вот уже девять лет охотится за призраками. Это началось на школьном выпускном. Они с Роном тогда украдкой пили протащенное кем-то шампанское и хихикали, как придурки, пока Гермиона молча не одобряла. С вскружённой алкоголем головой, конечно, танцевали они ещё хуже, чем трезвые, и едва ли лучше, чем орангутаны, и потому их дамы были не особенно огорчены тем фактом, что они вознамерились пошляться по замку в последний раз. Натянув торжественно-ностальгические лица, они незаметно (скорее всего всё-таки заметно) выскользнули из Большого зала. Уже через несколько минут ими было сделано удивительное открытие: спускаться по лестницам гораздо проще, чем подниматься. Открытие увело их куда-то глубоко-глубоко в подземелья. Их поймал Слагхорн, который не пошёл на вечер, пожаловавшись на возраст; им он жаловался на бессонницу и рассказывал сказки про то, что они были его любимчиками, и кажется, ему было совершенно наплевать, что любимчиков пошатывает. Он завёл их в пустой класс, разлил неведомо откуда взявшуюся медовуху по трём кубкам и долго бормотал при неверном свете двух свеч что-то про птенчиков, вылетающих из гнезда, большое будущее и своё прошлое. Рон опустошил свой и его кубок и уснул на парте. Гарри медленно трезвел. Тогда-то Слагхорн и сказал: — Вы, мистер Поттер, если захотите, можете быть таким же целеустремлённым, — (Гарри знал, что целеустремлённостью он называет упрямство), — как мой самый лучший ученик. И тогда-то и щёлкнуло. Гарри поморщился, как будто услышал, как до дыр заслушанная мелодия фальшивит. Фальшивит тревожно, до тоскливого нытья в груди, фальшивит на одну единственную ноту, но так, что однажды заметишь — уже не сможешь игнорировать. Слагхорн трындел о своих Слизнях без конца, но в жизни своей никого не назвал лучшим, чтобы и тени не бросить на расположение всех остальных. А тут — прямо, даже как будто без вошедшего в привычку лукавства, и дальше — снова болтать о чём-то ужасно ненужном. И кажется — ерунда. Только Гарри почему-то и вдруг стало очень стыдно за свою глупую, беззаботную семнадцатилетность, за любящих родителей и безоблачное будущее. Как будто он за всё за это спасибо сказать забыл. Как-то невпопад вспомнилось, как они с мамой навестили дом её детства в Коукворте: ему было восемь, и он увидел, что чистая улочка, сворачивая за угол с табличкой «Паучий тупик», становится грязной и неухоженной. Он удивился: — Кто же может здесь жить? — Никто, — как-то потерянно ответила мама и выпрямила спину. — А можно я покачаюсь на качелях? — Нет, — отрезала она, всегда мягкая и милая со всеми. И восьмилетний Гарри был смущён и растерян не меньше, чем тот, который после последней бессонной ночи в Хогвартсе мерно качался в поезде до Кингс-Кросс. Спустя полчаса ровный стук колёс убаюкал его, и до самого прибытия его душили раскалённые сны о человеке в чёрной мантии; сны были полны тумана, но врезались в память деталями — шёпотом, запахом трав и бесконечными пуговицами. Проснувшись, Гарри не почувствовал веса в своих костях; в животе кольцами свернулась змея, а во лбу почему-то кололо. С тех самых пор покоя ему не было. В авроры он и раньше собирался идти — раньше просто не собирался вылезать из кожи, чтобы поскорее получить доступ к архивам, базам данных и знакомствам. Тома теории выстраивали башенки в его комнате, копились немытые чашки — из-под чая, влить в себя кофе не получалось даже на третьи сутки без сна. С зельеварением, как и раньше, было сложнее всего. Зато когда их учили противостоять психологическому воздействию, он себя лучше всех показывал, и было даже неловко как-то — что он, «тепличное растеньице», как вечно фыркал на него Муди, пережил такого, чтобы раз за разом удерживаться на самом краю? Его всё время донимали — удивительно, а как, а научи нас. Он тогда научился вовремя складывать банальную чушь, которая всех устраивает. Его болезнь с каждым днём прогрессировала: сны про туман и болезненно красивые мелочи накалялись до белого света под веками, змея в животе скручивалась туже, слаще, и ему всё казалось, что освоить левитацию будет раз плюнуть. И даже не так — он умеет уже, нужно только разбежаться посильнее... — Ты влюбился, — авторитетно заявил Рон, выслушав симптомы: у Гарри язык развязался после того, как в него через вялое сопротивление влили полбутылки огневиски в честь выпуска из Академии. И всё сразу стало ясно как день. Почему бы ещё он стал урабатываться в Академии до разорванных в клочья жил? Зачем ещё было редкие часы отдыха тратить исключительно на то, чтобы валяться в кровати, тупо пялясь в потолок — и даже тогда вытягиваться по струнке? Конечно, влюбился. Осталось выяснить, в кого, но это ведь совсем раз плюнуть, да? У него ушло на это ещё пять лет. Под левой лопаткой у него был шрам, напоминавший жирного червя. В грудной клетке у него давно обжился стыд перед теми, кому было до него дело. У каждого из них на счету был хоть один нервный срыв, а у Гарри — несколько сомнительных знакомств и паранойя. Он знал, что в министерских списках ошибка, — один человек значится умершим, хотя нет никаких сведений о том, был ли он когда-нибудь рождён, — но никому не сказал. Почти каждое утро он просыпался потерянным и оставленным, как восьмилетка посреди грязи Паучьего Тупика, потому что сны про туман и призрака приходили редко. Сегодня ночью не пришли тоже; сегодня утром пришёл увесистый конверт из Болгарии. Гарри аккуратно отвязал его от лапки нервной совы и положил на середину стола, и потом долго пил чай, смотря в потолок и о чём-то думая. Теперь конверт жжёт ему внутренний карман, нераспечатанный. Внутри — Гарри знает — лежит порт-ключ и пароль к нему, и он готов то отправиться прямо отсюда, то бросить письмо в камин и начать с начала. Полузнакомцы вокруг празднуют его назначение на должность и заговаривают с ним, будто хорошие друзья. — Какое задумчивое у вас лицо. Как у Гарри Поттера дела? У Гарри Поттера всё нормально, спасибо большое. Он почти дошёл до конца, до точки, до ручки. Зачарованная бутылка плещет ещё шампанского ему в бокал, и раут продолжается.

***

Порт-ключ вышвырнул его на сырую сосновую хвою на самой окраине деревеньки. Письмо предлагало идти вдоль дороги до первого каменного домика, постучать в дверь и бросить хозяевам несколько кривозвучных фраз, записанных латиницей. Автору письма доверять не стоило, но приходилось. Ему открыли две высокие женщины и, кажется, поняли, что ему нужно, ещё до того, как он успел сломать язык на первом слове. Они переглянулись и принялись шептаться, едва дыша, будто не осознавая, что Гарри и без того не понимает ни слова; он стоял на пороге, пригнув голову, не решаясь ни внутрь шагнуть, ни выйти, а они всё шептались и шептались, и у него даже мелькнула шальная мысль — а может, махнуть рукой, мол, не так уж нужно было, в общем-то, простите за беспокойство. Можно было бы аппарировать домой, позвать Рона и откупорить бутылку пятидесятилетнего огневиски, которую подарил тот сноб из Визенгамота. Гарри шагнул внутрь, сложив руки на груди. Нельзя бы было. Женщины как будто испуганно отшатнулись друг от друга и от него, но потом одна из них, помладше, кивнула ему с очень серьёзным лицом и знаком попросила подождать. Она ушла, а минуты через две вернулась вместе с кудрявым мальчишкой лет пятнадцати, и тот позвал Гарри за собой. На улице было сыро; ноги утопали в губках мха. Они шли вдоль лесной опушки около получаса, а потом немного забрали вглубь, до тех пор, пока между деревьями не забелел похожий на глыбу льда одноэтажный деревянный дом. Тогда мальчишка остановился. — Мне туда? — спросил Гарри непонимающе. Его проводник вытянул руку в сторону домика и отчаянно закивал. — А ты... Мальчишка прижал руку к груди и замотал головой. Указал на Гарри, снова на дом и опять отчаянно закивал. — Ясно, — хмыкнул Поттер и протянул ему нашаренные в кармане фунты, запоздало, правда, подумав, что деревенька глухая и обменять их на местную валюту будет сложно. Но мальчишка деньги схватил без секунды промедления, пролепетал что-то по-болгарски, торопливо поклонился и припустил обратно к опушке, не оглядываясь. Гарри ещё долго провожал его удаляющуюся спину взглядом, раздумывая, каковы шансы, что его призрак окажется каким-нибудь последним потомком Дракулы, — Румыния же вот она, совсем недалеко. В конце концов пришёл к выводу, что так или иначе, а ему наплевать совершенно. Дом от крыши до ступеней крыльца выкрашен до голубизны белым цветом, а дверь жемчужно-серая, в чешуе потрескавшейся краски. На вид — массивная, тяжёлая. Гарри расправляет плечи, убеждая себя, что ничего не сделать будет ещё глупее, и стучится. Трижды. Ему открывают почти сразу же. Перед ним стоит высокий мужчина в чёрной мантии, и Гарри видит его лицо в первый раз в жизни — и угадывает каждую чёрточку прежде, чем успевает её разглядеть. И они так долго молчат... Разворот плеч черноволосого мужчины с каждым мгновением становится всё твёрже, взгляд — тяжелее, сложение губ — резче, и Гарри наполняется кривым, неловким чувством вины. Он уже открывает рот, чтобы извиниться за то, что сходит с ума в непредназначенном для этого месте, как мужчина совершает фатальную ошибку: заговаривает с ним по-английски. — Британский аврорат, — констатирует он. — Чем обязан? Говорит медленно; голос у него низкий, правильный — сразу принуждает фальшивящую ноту мироздания стать на место. — Здравствуйте, — отвечает Гарри тупо, но настойчиво. Изображает уверенность на лице, хотя на самом деле он ни в чем сейчас не уверен, и пытается шагнуть внутрь. Мужчина, на удивление, отступает легко, по-призрачному, — пропускает. Лицо у него резкое, и кажется, что выразительное, — но почему-то не выражает совсем ничего. Глаза и без того тёмные, а когда смотрят на Гарри, (ему так кажется), ещё наливаются горькой, жгучей чернотой поверх. Чернота заливает Гарри с ног до головы, пока мужчина смотрит на него долгим придирчивым взглядом. Полминуты спустя едва заметно морщится, будто приходит к выводу, что Поттер своей неуместностью портит ему всю организацию интерьера. Выжидающе приподнимает бровь. Жалеет уже, что впустил. — Северус, — торопливо выдыхает Гарри, будто это пароль, и добавляет, дурея от собственной наглости, — даже на чай не пригласите? Бровь взлетает выше, а Гарри куда-то проваливается. Хочется по-детски зажмуриться, хочется куда-нибудь под бесперебойную очередь тёмных проклятий, чтобы было понятно, чего бояться, хочется присовокупить запоздалое «сэр». И может быть даже сделать реверанс. — Чая нет, — отрезает Северус, и несмотря на суровость тона, почему-то сразу становится легче. — Кофе будете? Северус прекрасно знает, что Гарри кофе не пьёт никогда и ни при каких условиях, — вдруг понимает он. И поэтому отвечает: — Буду. Тонкие губы слегка дёргаются — это не улыбка, совсем нет, но у Гарри по сосудам разливается тепло, как будто всё у него уже получилось, как будто он знает, чего ищет и что будет сейчас говорить. Почти смешно. Он столько лет искал, столько рвался — а сейчас как будто и сказать нечего. Они идут на кухню — мимо запертых дверей, мимо полок, уставленных флаконами, банками, книгами. Гарри беззастенчиво пялится на всё подряд. На кухне у Северуса светло и просторно, и хорошо дышится. Он кивает Гарри на единственную табуретку и ссыпает в кофемолку зёрна, такой спокойный, аккуратный, ровный. И только на секунду — всего на секунду — отвлекается на мерное кручение скрипучей ручки, перестаёт себя контролировать, пропускает выдох — и принимает такой вид, будто это его потеряли в Паучьем Тупике. Гарри без промедления догадывается: он только поэтому сидит сейчас здесь, а не сверлит пустым взглядом захлопнутую дверь. Северус растерялся. Эта мысль придаёт сил. Если он умеет теряться, то, может быть, поймёт просто по-человечески и простит за то, что Гарри в него влюблён так безумно-отчаянно? Северус сыплет в джезву молотый кофе: одна чайная ложка, вторая, третья... На седьмой Поттер понимает, что прощения не будет, и тяжело вздыхает. Кофе получится... настоящий. — Вы говорить будете? — вкрадчиво интересуется Северус и со звоном ставит джезву на огонь. Гарри принимается судорожно шарить взглядом по ветхому тому на столе, ища там спасения, как неготовый ученик, которого только что вызвали к доске. Глаза утыкаются в витиеватое заглавие: «Смерть португальского короля». — Интересуетесь тёмной магией?.. — робко спрашивает, без капли обвинения. Знает, что даже если Северус ответит положительно, а потом в прикуску к кофе предложит засахаренные детские сердца, пересмотру будет подвергнута не его, Гарри, влюблённость, а моральные установки. От этой уверенности становится жутко — и змея в животе приподнимает голову, сладко потягивает хвостом. Разве можно — так? Но как можно по-другому? — Я разрабатываю способ обратить это проклятие, — сухо, но спокойно отвечает Северус и приподнимает джезву над огнём, помешивает кофе, ставит обратно — наверное, делает всё по правилам. В нос набивается густой, тёплый запах. Гарри почти готов поверить, что это можно пить. — И как... продвигается? — Гарри терроризирует взглядом складки мантии на выпрямленной спине. Джезва снова громко брякает. — Вы пришли обсудить мои научные успехи? — Да, — Гарри почти не страшно. Ну не намешает же он ему кофе с ещё одной ложкой сухой горечи, в самом деле. Джезва отзывается тишиной. Северус снимает её с огня, без палочки призывает чашку и тонкой струёй вливает в неё эту свою пряную нефть. Неумолимо приближается к Гарри момент, когда её придётся пить, и конец Снейповского терпения. Но, может быть, он подождёт ещё немного? На его мантии так много пуговиц — не сосчитать, и пока их застёгиваешь, можно, наверно, привыкнуть ждать. А пока расстёгиваешь — свихнуться. — Я не имею обыкновения вести светские беседы с кем бы то ни было, особенно — с незнакомцами. — Вы меня знаете, — тихо возражает Гарри, почти совершенно уверенный в том, что говорит. В придвинутой к нему вплотную чашке равнодушно покачивается чёрный кофейный диск. Можно выпить залпом, как оборотное, но это будет всё равно, что не пить — поражение. Первый глоток оказывается протяжно горьким, горячим, даже сухим отчего-то. До Гарри вдруг доходит то, чего он всю жизнь не понимал — почему Гермиону всё время бесила его извечная привычка не иметь никакого плана. Северус дёргает плечом. Гарри цепляется взглядом за него, за его белые манжеты, за собранные в низкий хвост волосы и даже за раздражённо поджатые губы — и внимания на вкус кофе совсем не остаётся. — Я знаю вас по статьям в «Пророке». — Вы читаете «Пророк»? — Гарри удивлён, улыбается и не даёт себе думать о том, что Северус читает о нём в «Пророке», и о том, что может прочитать. — Я долго жил в Британии. — Вы там умерли, — он по многолетней привычке легко пробегает пальцами по собственному лбу, как будто пытается обнаружить то, чего там никогда не было. — А в списках рождённых не значитесь. Я, в общем-то, должен вас арестовать до выяснения обстоятельств. — Это угроза? — Дно чашки ещё теплое, но его всё равно до кончиков пальцев пробирает от этого тона. — Нет, что вы, я не хотел... — Гарри проглатывает промежутки между словами, будто так они будут звучать убедительнее, но под тяжёлым чёрным взглядом останавливается. — Я бы мог с этим разобраться. — Так не терпится злоупотребить недавно приобретёнными полномочиями, что спешите открыть аттракцион невиданной щедрости для любого встречного, мистер Поттер? До чего же, всё-таки, выразительная бровь. Так и намекает, что Северус пришёл, наконец, в себя, и единственная любезность, которую следует от него теперь ждать — это помощь в нахождении двери. Гарри молчит; кофейная горечь как будто навёрстывает упущенное. Они, должно быть, оба в этот момент чувствуют, что никакой он не мистер Поттер, не Глава аврората, да и лет ему, кажется, — семнадцать-восемнадцать навскидку. — Красноречивость — определённо ваша сильная сторона, мистер Поттер, — продолжает язвить Снейп, надевая на лицо новое, чужое выражение. — Хотя манера вести допрос вызывает определённые сомнения в вашей компетентности. Гарри дёргается, открывает рот, чтобы что есть сил возразить, что допросом это никогда не было и что он не при исполнении, но фарфоровый звон перебивает его. В одно мгновение чашка на паркете оскаливается на него осколками в мелкой кофейной гуще. — Поттер! — шипит Снейп, и из его уст это звучит как ругательство; как будто ниоткуда взявшаяся, вырастает в его руках палочка, — меня откровенно удивляет, как вы умудрились дожить до ваших лет, не говоря уже о том, чтобы кем-то стать. Муди сместили в связи с тем, что он окончательно выжил из ума? Не могу себе представить других обстоятельств, при который он доверил бы вам свой аврорат. — Он мёртв, — глухо отзывается Гарри, неестественно выпрямившийся у стола. — С «Пророком» договорились, чтобы они не упоминали об этом. Он так хотел. — А вам он завещал воплотить в жизнь его заветное желание? — фыркает Снейп, отвернувшись, чтобы убрать собравшуюся в целое чашку. — Поттер, я не сомневаюсь, что вы стену головой пробьёте, если вам приспичит, но если уж у Муди не получилось поселить меня в Азкабане, у вас не получится тем более. — Вы мне снитесь, — неожиданно для самого себя сообщает Гарри снейповской спине, — вот уже девять лет. Спина застывает. Северус молчит — долго, так долго, что Гарри уже хочется, чтобы раздалось хоть из самой преисподней спасительное тиканье часов, чтобы случилось землетрясение, чтобы, в конце концов, его с ног до головы ошпарили криком, лишь бы вскрылась невыносимо тяжёлая ледяная глыба установившейся тишины. Он успевает насчитать четыре вечности, по счёту складок мантии на спине Снейпа, когда тот, наконец, длинно выдыхает, будто выпуская из лёгких накопленный за всю жизнь воздух, и поворачивается к нему. — Знаете, Поттер, — и вдруг смеётся страшно-устало и просто страшно, — мне иногда кажется, что у вас какая-то неизвестная науке болезнь. (Гарри проглатывает извиняющееся «а я в этом почти уверен».) — Но будьте так добры, поищите себе развлечений в другом месте. — Выгоняете? — И надеюсь больше никогда не увидеть. Гарри ему не верит — то ли аврорская интуиция нашёптывает, то ли закалённая годами одержимость не желает сдаваться, но не верить оказывается проще, чем дышать. А когда он всё-таки пытается на всякий случай врезать в память каждую чёрточку его лица, оказывается, что они все там уже есть. Северус колет без слов, без движений подталкивает к выходу. Гарри кивает — но выполнить долг приличия и отчаяться не выходит даже после того, как за ним закрывается серая дверь в прожилках трещин. Воздух свежий, влажный — прошёл дождь. Нет, не может быть, чтобы всё этим кончилось. Гарри же всё-таки целеустремлённый.