Девятый класс

      На очередном уроке английского Трэвис раздал нам тетради с проверенными сочинениями. Как он успевает проверять почти по 100 тетрадей каждый день? Думаю, он очень любит свою работу. Пока он ходил между рядами, у меня перед глазами всплывали кадры из моего недавнего сна. Я попыталась отогнать их, но безуспешно, облизывала губы, рассматривая его статную фигуру, затем тут же отвернулась, не желая попасться ему на глаза с такой расплывшейся в хищном желании физиономией.       Я приняла тетрадь из его рук, вроде, так недавно раздевавших меня, ожидая увидеть там высокую оценку, но, вместо высшего балла, я увидела кучу исправлений красной ручкой. Внутри у меня будто заскрипела какая-то плохо смазанная шестеренка. Внимательно изучив работу, я заметила, что большая часть ошибок носила лишь формальный характер. Зародилась обида: почему Найтхилл занижает мне оценку, тем более после нашего приятного общения и моей активной помощи (и его резкого визита в мои сновидения)? Отличница внутри меня взбунтовалась. Обида сменилась гневом. Сердце загорелось синим пламенем так сильно, что я еле дотерпела до конца урока, чтобы подойти к учителю и выяснить причину его несправедливой оценки. Дождавшись, пока все выйдут, я решительно направилась к учительскому столу.       — Чем могу быть полезен, мисс Клейн? — оторвавшись от своего компьютера, спросил Найтхилл у меня с дерзкой ухмылкой, будто совсем не понимая, по какому вопросу я подошла.       Я резко положила перед ним открытую тетрадь с большой алой отметкой, сверля его накрашенными глазами.       — Как это понимать? — спросила я, стараясь не выдать сильного раздражения.       — Твое сочинение, — ответил он с простым равнодушием, забавляясь моей напускной хладнокровностью, — Весьма неудачное, если точнее.       — Ни одного исправления по существу, — теряя терпение, поправила его я.       — Ну смотри, — рассудительно начал он, указывая мне на определенные отрывки рукописного текста, — Ты используешь мало эпитетов и оборотов. Это творческая работа. Ты должна красноречивее быть, что ли. Меня огорчает твое очень сухое повествование.       — Ну ведь это минимум 4. А вы без зазрения совести ставите мне 2! — повышая голос, спорю я.       Он лишь насмешливо улыбнулся и передал мне тетрадь в руки, встав передо мной.       — Я знаю, что ты можешь лучше, — сказал он, играя желваками, задерживая взгляд сначала на моих губах, а затем на глазах, заставив меня забыть о злости и вновь окунуться в омут моих фантазий с головой. После небольшой паузы, начинавшей граничить с неловкостью, он сказал, — До завтра, Адри.       Я, не попрощавшись, покачивая бедрами, ушла, зная, что сейчас его взгляд прикован к колышущимся складкам моей юбки.       Прийдя домой, я начала со страстью в голосе причитать матери из-за несправедливой оценки. Дельного совета я от нее не ждала, но не потому, что она не могла бы мне его дать — это, как раз-таки, наоборот, а потому, что я не могла ей рассказать всех тонкостей наших с филологом отношений. Точнее, могла, но не хотела.       — Я все понимаю, — раздраженно рассуждала я, активно жестикулируя, — Я далеко не литературный гений, да и у него работы выше крыши. Ну, мало ли, устал — с кем не бывает. Ну я то тут при чем?       Где-то в ногах вертелась кошка, подслушивая наш разговор, время от времени вскидывая свою аккуратную головку наверх, чтобы заглянуть в наши лица и убедиться, что здесь безопасно, ведь тон моего голоса говорил об обратном.       — Ну… Хочешь я его попрошу подтянуть тебя по сочинениям? — маме очень хотелось мне помочь, после того, как она меня внимательно выслушала. Ее участливый и добрый взгляд сводил мое негодование к минимуму.       — Да нет, не надо, — поморщившись, ответила я, задумываясь на пару секунд о том, что это прекрасный повод, чтобы дать ему меня подразнить, — Я сама его попрошу.       На следующий день, после урока литературы, я подошла к Трэвису.       — Мистер Найтхилл, — окликнула я его, привлекая внимание к своей персоне.       — Да, дорогая, — прищурившись, сказал он.       — Не могли бы вы… Помочь мне с сочинениями в индивидуальном порядке? — несмело озвучила я свою просьбу, уронив взгляд на пол, затем с особым усилием поднимая его и приковывая к глазам учителя сквозь пушистые ресницы.       — Вот это честь! — сдавленно посмеиваясь, изрек он, ослепив меня улыбкой, больше напоминающей оскал, — Похвально, мисс Клейн. Зайди ко мне после уроков. Все объясню, все покажу.       После этой фразы он как-то нахмурился, не переставая улыбаться, будто его только что очень странно разыграли. И я вновь возымела неосторожность залюбоваться своим учителем, его живой мимике, врожденному безграничному обаянию, буквально на долю секунды, но этого хватило, чтобы он это заметил. Он не изменился в лице, лишь заглянул мне в глаза с еле улавливаемым любопытством, прожигая насквозь обжигающим, испепеляющим холодом, заставляя меня спрятать взгляд и поспешно удалиться.       Как же долго тянулись оставшиеся уроки! Как каторга, ей богу! Я практически утеряла интерес к учебе за последние несколько дней благодаря филологу и его выпадам. Меня, несомненно, раздражает, что для любого моего прокола я использую одну и ту же отмазку — филолог. Но, на мой взгляд, у меня действительно много сил уходит на мысли. Может стоит перестать? Не хочу. Мне нравится это чувство, когда сосет под ложечкой. Так волнительно и ни на что не похоже. Рано останавливаться.       Наконец, я вошла в 20 аудиторию и опять с чувством праздника. Трэвис меня, очевидно, ждал, ведь сразу после того, как я распахнула дверь, я увидела его за своим столом с кучей каких-то распечаток в руках.       — Присаживайся, — кинул он мне, не глядя, указав головой на парту перед его столом.       Я села, в надежде получить персональную лекцию от интереснейшего препода. И не зря. Он сел на соседний стул, рядом со мной и положил передо мной мою тетрадь.       — Давай разберем твои прошлые работы, — он говорил со мной так просто и без подвоха, как-то совсем ему не свойственно.       И мы разбирали, и я, действительно, отметила, что мои работы какие-то беглые, сухие, напоминающие краткую выжимку из какой-либо статьи. Затем он объяснял мне, какими способами можно оживить мой, почти мертвый, текст. Я так заслушалась, что совсем забыла про время, утонув в глазах учителя. Самое странное, что я не перестала откровенно пялится на него, когда осознала это. Его это не смущало. Может потому, что он сам любил пристально вглядываться в кого-либо, а может потому, что именно от меня ему этот взгляд, завороженный и словно пьяный, был приятен.       — Адриана, — словно сквозь туман, мистер Найтхилл обратился ко мне, — Ты поняла       — Да… Да, мне все понятно, — с трудом я оторвалась от бездонных глаз моего учителя.       — Ты просто так смотришь, — улыбнулся он, поведя бровью, приглашая меня встать, — Мне показалось, что ты засыпаешь.       — Нет, что вы, — хихикая над его предположением, сказала я, — Заслушалась просто. Вы очень интересно рассказываете.       Для него, видимо, комплименты о его профессионализме самые приятные. После моих слов он очень добро улыбнулся, прищурив глаза. Затем, точно не выдержав отсутствия физического контакта, он прошелся по моему плечу кончиками пальцев, вызывая приятную дрожь по телу, и взял меня за руку. Мы так стояли несколько секунд, потом он резко набрал воздух в легкие и отпустил мою руку с каким-то грустным выражением лица. Он легко дотронулся до кончика моего носа, сводя на нет то напряжение между нами.       — Пока, — чуть севшим голосом сказал он.       — До свидания, — ответила я.       И вновь, как на амбразуру, пошла я на эту дверь, ассоциировавшуюся уже у меня со шквалистыми порывами моих нестабильных эмоций после встреч с мистером Найтхиллом.