Встречи и знакомства

Всю неделю Вальжану снились душные, беспокойные сны, с сюжетами порой настолько детальными, что при пробуждении Вальжан еле приходил в себя. Даже надежная тяжесть Жавера, каждую ночь крепко прижимавшегося к его спине в поисках тепла, плохо помогала вырваться из снов. Он искал комнату с желтыми занавесками на оживленной парижской улице, сталкивал какого-то юношу в ров, слыша его полный испуга вскрик; бросал золу в глаза невидимому врагу, и зола взвивалась в воздух, застилая собой лунный свет; жидкая грязь текла ему за шиворот, во рту была вареная картошка, в руках — сплошные тузы. — Вы стали плохо спать, — заметил Жавер как-то вечером, когда они сидели в гостиной, прервав привычную, удобную им тишину. Вальжан с трудом заставил себя поднять голову с его плеча. — Я вам мешаю? — Нет, — Жавер отпил еще вина и нахмурился, подбирая слова. Лицо его оставалось удивительно мягким, почти неуверенным; Вальжан хотел бы поцеловать его хмурый лоб, но удержался. — Мне тоже то и дело снится всякая дрянь. Вы… стали ворочаться, я порой слышу, что вы бормочете. — Я не хочу мешать. Комната Козетты пустует, я мог бы уходить в нее, если… — Боже милостивый, Жан, попробуйте только уйти из своей же постели. Нет, я… — он вздохнул, повернулся к Вальжану и спросил тем быстрым тоном, каким задают вопросы, ответа на которых боятся: — Это я тому причиной? Вальжан замер. И почувствовал себя виноватым. Он, выходит, так отвлекся, волнуясь, не мешает ли Жаверу спать, что не подумал, к каким Жавер может прийти выводам. С Жавером они делили постель не больше месяца — с того апрельского вечера, нежного своими лиловыми сумерками, мучительного тем волнением, которое тянулось между ними так долго, которому они не могли найти выхода. Вальжан открыл тогда дверь комнаты, откликнувшись на нетерпеливый стук, и обнаружил Жавера на пороге. Раньше, взглянув на его лицо, в светлые глаза, в которых написано было, что Жавер явно пришел к какому-то окончательному решению, Вальжан бы смиренно протянул ему запястья, ожидая наручников. Те несколько недель, что Жавер провел в его доме летом, уже покинутый рекой и лихорадкой, но все равно сам не свой от раскинувшейся над ним бездны, были неделями спокойной готовности. Потом прошли и те недели, когда лето покатилось к осени, осень — к зиме, а их осторожная учтивость — к вечерам у камина. И все же эта готовность была внутри Вальжана, неизбежная, намертво врезанная в его самое существо, как невидимая колодка на правой ноге. Но тогда, в тот вечер — тогда от взгляда его серых глаз Вальжана покинуло все спокойствие. Он открыл дверь, и отступил назад, и предложил Жаверу зайти. С тех пор прошел месяц, и каждый вечер Вальжан не находил в себе и тени сожаления. — Жан, если вам снится… — Жавер глубоко вздохнул и продолжил куда более твердым голосом, — если вы стали плохо спать из-за того, что между нами, то я уйду. Я понимаю. Он был совсем неподвижен. Он ждал, склонив голову, готовый повиноваться. В первый раз за последний месяц Вальжану вдруг вспомнился этот же наклон головы, давно, словно в другой жизни — покорность подчиненного перед властью, невозмутимая и искренняя, как у провинившегося пса, готового к наказанию. — Что вы, — слабым голосом сказал Вальжан, и приподнял к себе лицо Жавера за подбородок. — Нет, Жавер, вовсе нет. Честное слово. Пожалуйста, не уходите. Жавер поджал губы. — С вас станется в ущерб себе меня терпеть. Святоша, — хмыкнул он, — из христианской доброты не выгоняете. У него были большие кисти рук с длинными пальцами, тяжелые, всегда ухоженные. Не руки крестьянина, как у Вальжана, но и не руки бездельника-франта: эти руки сжимали плеть и дубинку, ночами напролет писали отчеты, ловко хватали плутов за шиворот, обветривались на долгих зимних дежурствах, насильно кормили Вальжана наваристым бульоном, когда тот решил отказаться от еды и надежды. Вальжан взял их в свои и поцеловал, губами чувствуя, как Жавер вздрогнул. — Вы не при чем, — повторил он, вложив в слова все свое тепло, всю свою нужду. — Я буду очень счастлив, если вы останетесь. Пальцами Жавер мягко провел по его рту, и больше они той ночью не спорили. Засыпая в приятной усталости, Вальжан снова подумал, что беда, какой бы эта беда ни была, обойдет его стороной. Знакомое чувство — неделю назад, едва он зашел на кухню, запах хлеба и тишина утра в залитом солнцем доме убедили его, что тревога была беспричинна. Несомненно, думал Вальжан, глядя, как мерно поднимается и опускается грудь спящего Жавера, чувствуя его дыхание у себя на шее, все это было лишь помутнением. Больше сны не вернутся, и жизнь пойдет своим чередом. Десятилетиями он жил, готовый к беде, зная, что в любой момент она придет под самые окна его дома и уничтожит все, что ему дорого — но беда всегда, к счастью или к несчастью, исходила от простых людей, и в ней не было ничего сверхъестественного. Все они были созданиями Господа. * Он почти не ошибся. Наутро Вальжан проснулся, не увидев ни единого сна. Он поцеловал Жавера, отсыпавшегося в свое законное воскресенье, оделся и отправился в гости к Козетте. Утро было все такое же не по маю холодное, как и с неделю назад, но светлое и ослепительно чистое. На улице, где Вальжану нужно было пройти сквозь ряды воскресного цветочного рынка, стоял и беседовал с рассерженным полицейским инспектором господин с волчьей головой.