Любовь и вечность

Он открыл дверь и остановился у порога богато убранной комнаты. Несколько секунд он стоял недвижимо, а затем переступил порог. На всех предметах лежал приличный слой пыли, комнату не прибирали с самого ее исчезновения, ничего здесь не трогали, не входили сюда. Он запретил. Мужчина блуждал глазами по интерьеру, цепляясь взглядом за абсолютно любой предмет и безделушку. Вот ее любимое настольное зеркальце в резной оправе, настолько пыльное, что не разглядеть своего отражения, заколка из слоновой кости, которая с трудом удерживала ее тяжелые волосы, брошь в виде мотылька, усыпанная миниатюрными кристаллами, воздушное колье из черного бисера, выполненное очень искусно, хотя Кай предпочитал, чтобы жена носила украшения только из драгоценных или полудрагоценных камней и благородных металлов, но она иногда хотела надеть что-нибудь очень простое и милое, совершенную безделушку, как это черное колье из бисера, купленное ею не так давно вместе с Челси. Сейчас оно небрежно выглядывало из шкатулки, в которой хранились ее драгоценности. Мужчина положил на ладонь миниатюрную перчатку и провел пальцем по ажурной ткани, вновь представляя изящную ручку жены в своих руках. Тоска вновь проявились на лице Великого старейшины, он стиснул зубы, не желая, чтобы боль вырвалась наружу, но она вновь начинала подтачивать его изнутри, медленно, но верно разрывая на куски его душу. Из груди вырвался приглушенный стон... Хорошо, что никто не видит, не слышит - стены умеют хранить все секреты. «О, быть бы на ее руке перчаткой, перчаткой на руке!» - вспомнилась строчка из Шекспира, и Кай усмехнулся над собой. Неужели он стал так сентиментален? Вампир почти с нежностью смотрел на перчатку, покоившуюся на его ладони, и затем неожиданно для самого себя поцеловал - быстро, еле касаясь губами ткани, и положил на тоже место, где она лежала. В глубокой задумчивости и с легким удивлением он блуждал глазами по помещению, будто видя его впервые; все теперь, малейшая деталь казались ему особенными, как, например, манера жены оставлять часть своих драгоценных безделушек на туалетном столике, или даже на большом письменном столе из красного дерева, на котором всегда лежало несколько книг и были разбросаны белые листы бумаги для рисования. Кай слабо улыбнулся, смотря на беспорядок, который и сейчас красовался на столе, на эскиз ее очередной работы... Она совершенствовала свое мастерство век от века и теперь рисовала прекрасно, тонко передавая в своих работах каждую мелочь. «Ушла... Не закончила...» - промелькнуло в его мозгу, пока он разглядывал набросок какой-то девушки... Когда-то он так же вошел в ее комнату... Она не поднялась из-за стола, продолжая водить тушью по бумаге. Кай подошел к ней и заглянул через плечо. - Кто это? - Девушка, - улыбнулась супруга, вырисовывая лепестки роз в волосах. - Да что ты? - осклабился супруг, и Афинодора хмыкнула. - Ага, - задорно подначила она его. - Ее нет в нашем клане, с головы рисуешь? Придумала ее, - взгляд Кая казался заинтересованным. Набросок обещал вылиться в замечательный чей-то портрет. - Если я скажу, - она лукаво покосилась на него, - ни за что не поверишь! - Ты как ребенок, - с досадой вздохнул старейшина и облокотился о стол. - Тебя что, напрягает мое хорошее настроение? - подмигнула она ему и вновь перевела взгляд на работу. Сейчас она ему действительно напоминала ребенка - задорного, непослушного и немного вредного - и Кай невольно улыбнулся, наблюдая за женой из-под полуприкрытых век. - Так кто же это? - Одна смертная... - Смертная? - удивился муж. - Ты рисуешь еду? Афинодора нахмурилась: - Иногда вот такие речи... - Какие речи, Афина? Это же... человек! - Да что ты?- передразнила она супруга. - Она прекрасна, взгляни! - Не она прекрасна, - указал он на набросок, - а это ты делаешь эту смертную прекрасной, - веско изрек муж и, видя, как лицо жены разгладилось, снисходительно покачал головой. – Что, в девушке, пока ее же и не съела, заметить красоту успела? - Тебе в поэты надо,- заметила Дора, насмешливо улыбнувшись. Старейшина же в шутку изобразил, как отрывает ей голову, а Афинодора на это показала ему язык. - На самом деле я увидела эту девушку гуляющей вечером по одной из улочек Вольтерры, когда сама вышла пройтись. Она мне показалось глубоко печальной, а в руках она держала одну розу. Темно-красную розу. Я решила вплести ей на картине в волосы цветы и передать ее печаль. Она была невероятно хороша! Кайус долго смотрел в лицо супруги, пытаюсь проникнуться ее словами и выражением лица, понять то, что она чувствует и, кажется, ему это удалось. Он спрашивал себя, что, если бы он питал страсть к рисованию, изобразил бы он когда-нибудь человека? Или посчитал бы это ниже своего достоинства, каким бы красивым не показался для него этот человек! - О чем задумался, муж? - Ты бываешь такой забавной, - выронил мужчина, скрестив руки на груди, сверху вниз глядя на королеву. - Не бубни, - добродушно хихикнула Афина и подняла на него глаза. Сегодня у нее было отличное настроение... Она так и не дорисовала этот портрет, ведь минуло больше века с того разговора... Интересно, во что была одета та девушка, в достатке ли жила или в бедности, судя по внешнему виду? Он никогда больше не заговорил об этом портрете, не поинтересовался даже ради приличия, а ведь нужно было, и сейчас он это понимает. А возможно, рисунок и закончен, ведь лицо прорисовано до мелочей, а розы выглядят как настоящие. Нужно было много чего сказать и сделать и не дать ей уйти, не силой удержать, а другим способом... Если бы кто сейчас вошел в комнату, то смог бы увидеть муку, написанную на сказочно-прекрасном и вечно молодом лице. Кай поморщился, будто от сильной боли, и, стиснув зубы, продолжая себя же мучать, открыл ящик стола. Он взял перстень из белого золота потрясающей красоты, истинный ювелирный шедевр: огромный звездчатый сапфир насыщенного голубого цвета с васильковым оттенком в форме вытянутого овала в окружении белых бриллиантов. Когда-то он нашел его на столе и первое время не прикасался к нему, и оно так и лежало среди книг и бумаг, сверкая и переливаясь, оживая, когда на него попадали лучи солнца. Затем он все же убрал его в верхний ящик стола, переложив единственную вещь в ее комнате в другое место, чтобы она так агрессивно не напоминала ему об ее уходе, демонстративно снятое кольцо, брошенное на стол, которое она старалась не снимать вот уже пятьсот лет. Ее любимая, самая милая сердцу вещь, подаренная им на тысячелетнюю годовщину их совместной жизни. Это снятое кольцо, с которым не расставалась супруга столетиями и берегла, как зеницу ока, говорило ему о многом, больше, чем все остальное... Ведь она берегла его не потому, что оно было шедевром ее коллекции, не потому, что по дороговизне, и красоте, и тонкости работы превосходило другие ее украшения, а потому что много значило для нее, а теперь она сняла его... - Всегда на указательном... Она не снимала его с указательного пальца, - выронил вампир в оглушительную пустоту комнаты, где уже так давно не раздавался ее заливистый звонкий смех. Так мало для вечности, и так много для разлуки. Он не раз думал, когда Дора была рядом, что было бы с ним, если бы вдруг ее не стало, и последние несколько сот лет полагал, что он переживет. Почти легко переживет ее смерть, ведь он ни разу не подумал, что она может уйти, испарится, ведь если что, то Деметрий... Но даже он оказался бессилен. Когда-то, очень и очень давно, он не представлял жизни без нее, но со временем это чувство изменилось, и он стал более хладнокровно и спокойно относиться к тому, что Афина однажды может уйти из его жизни. - Дора... Слово повисло в воздухе и растаяло, словно дымка. Никто ему не ответил, лишь звездчатый сапфир молча взирал на него одним большим голубым глазом. Кайус услышал легкие, пружинистые шаги по коридору. Он убрал кольцо обратно в ящик и выпрямился, ожидая, когда же он войдет. Шаги остановились, и раздался предусмотрительный стук в дверь. «Постучал, - заметил Кай. - В мой кабинет так он входит без стука». Аро вошел и внимательно посмотрел на него, молча оценивая ситуацию, прежде чем заговорить. - Друг мой, обед пожаловал, ты разве не слышал? Да, он не слышал, совершенно погрузился в мысли и воспоминания. Кай смерил его тяжелым взглядом. - Я что-то не голоден. - Ты? - искренно удивился Аро. - Не голоден? Если бы это было возможно, я бы спросил, не заболел ли ты, но это невозможно, так в чем же причина? - Аро, - устало произнес Кай, отходя от стола, - зачем ты пришел? Что тебе нужно? Я не хочу есть, можешь идти. Я хочу побыть один. Аро словил красноречивый взгляд, но уйти не решался. - Я приходил лишь для того, чтобы позвать тебя в тронный, но раз ты говоришь... - Сам лично пришел, чтобы спросить, почему я не явился? - хмыкнул другой старейшина. - Что за ерунда, брат! Ты пришел снова меня отговаривать, - пальцы провели по накидке из органзы, висящей на спинке стула. - Я все еще надеюсь, что ты одумаешься и позволишь взять подмогу, просто скажешь, чтобы она не болталась под ногами, и они будут незаметны, как призраки, - Владыка сложил руки в молитвенной позе. - Я уже озвучил свое решение, - сухо изрек Кай, - я иду один. На Калленов у меня одна надежда. - Снова эти Каллены, нет от них покоя. - Им от нас тоже покоя не много, - заметил Кай. Аро сейчас он казался уставшим, даже измученным, словно вечность медленно выпивает из него все соки жизни. Такого не может быть, может, просто так упал свет в помещении, но Аро показалось, что тот постарел лет на десять. Если он узнает о смерти жены или никогда ее не найдет, может случится так, что в его клане появится еще один Маркус, и это стало тревожить Аро по-настоящему. Он немало удивлен тому, что его брат так переживает, и он уже понял, что это не просто уязвленное самолюбие, и все гораздо глубже, как оказалось, и он, видя мучения, которые Кайус так старательно скрывал, сам хотел, чтобы Афинодора вернулась, не желая, чтобы еще один ценный экземпляр его клана превратился в ходячую мумию. Но в тоже время он так боялся за него, он не мог позволить брату погибнуть даже из-за любви, поэтому он снова здесь, с нескрываемой мольбой смотрит в эти красные, ледяные глаза, поддернутые мрачной пеленой. Аро стоило признать, что, возможно, Кай и прав, и стоило попытаться, но... - Кай, пожалуйста, - тихо попросил Владыка еще раз и тут же встретил убийственный взгляд кровавых глаз, но он договорил: - Давай обсудим, может, есть другой выход? Например, вновь послать туда Деметрия, чтобы он последил, ведь Афина могла туда прийти после того, как ищейка рыскал вокруг, и тогда он заметит ее. Мы будем точно знать, что она у них, и придумаем более правильный... план действий. - Более правильного плана нет, и ты это сам знаешь, - Кайус поднял глаза на картину, висящую на стене в золотой оправе. Краска поблекла, кое-где пошли мелкие трещинки... - Нет, - покачал головой Аро, смотря в спину брата, - всегда должен быть запасной план. Кай развернулся и Аро прочел в этих глазах, что его молча просят удалиться. - Вампирам негоже говорить «Я буду за тебя молиться», я просто буду просить всех самых могущественных богов за тебя. Очень просить о твоем возвращении и желательно вместе с супругой, - и он закрыл за собой дверь. Больше он ничего не мог сделать. Кай снова обратил взор на картину, где, облокотившись о мраморную беседку, вполоборота стояла девушка в струящемся легком голубом платье. На лице задумчивое выражение и легкая полуулыбка, светло-пшеничные волосы подобраны наверх, и несколько прядей падают на обнаженную шею и лоб. Одна рука опиралась о мраморную колонну, другая поднесена к личику, и указательный палец едва касался нижней губы. Оранжевое заходящее солнце освещало белоснежную кожу, придавая ей теплый оттенок. - Мне правда тяжело без тебя, Дора, - обратился мужчина к изображению. - Я не знаю, чего ждать от будущего, в котором нет тебя. Любовь - слабость, Дора, но я хочу эту слабость. Я боюсь узнать, что тебя больше нет, а еще страшнее от мыслей, что ты есть, и где-то не так далеко от меня, но не захочешь вернуться, и тогда я не знаю, что делать мне.