серебро

      У Сокджина впервые за несколько дней появляется причина для радости. Он даже не помнит, как оказался на вершине этого холма, и теперь сидит, оперевшись руками сзади и смотря вниз со сверкающей улыбкой. Ветер колышет траву, щекочущую его тонкие запястья, а по ноге ползёт божья коровка, но потом улетает, кажется, понимая, что брюнет сейчас слишком сосредоточен на парне, стоящем у подножия холма и ловко вытаскивающем стрелу. Его волосы развиваются, ветер подхватывает русые и густые локоны, теребит его белую рубаху с завязками спереди, свисающими на груди. Его чёткие черты лица, ярко выраженная линия челюсти дурманят с первого взгляда. Небольшая горбинка на носу делает его ещё более привлекательным в глазах смотрящего.       Чимин прицеливается и попадает точно в яблоко, которое положил на ветку старого дерева. Сочные брызги разлетаются во все стороны, и куски сваливаются на землю, сырую от дождя, прошедшего недавно в Инсорите.       Паку этого чрезмерно мало. Поэтому он представляет вдали лицо противного мерзавца, которого не мог забыть с той ночи, и достаёт новую стрелу. Его голос уже слышится в глубине сознания, его лицо все ещё освещается тусклым светом луны, а его клыки всё такие же острые, будто лезвие умело наточенного ножа. Как только из-за ветки выглядывает маленькая белочка, хотевшая распробовать упавшее яблоко, Чимин без каких-либо эмоций выстреливает в неё. В мягкое крошечное тело впивается серебряная стрела, и животное падает на траву, испачкав её лужей свежей крови.       — Чимин, прекрати! — Сокджин резко поднимается и бежит с холма так быстро, как только может.       Но светловолосый решительно поворачивается в сторону друга и нацеливает стрелу прямо в его голову.       — Не подходи, — у Чимина в уголках глаз выступают слёзы.       Они пропитаны гневом и страшной ненавистью. Его слёзы — не вода, а серная кислота, жгущая глаза и ослепляющая их.       Сокджин в ужасе замирает. Останавливается сразу же, как лук поворачивается в его сторону, а решительное лицо его любимого друга больше не вызывает доверия. В глазах, раньше наполненных светом, теперь стоит непроходимый мрак. Лес, сожженный и безжизненный. Внутри них то существо, но высасывающее не кровь, а радость и энергию молодого парня. Оно доводит его сознание до такого состояния, что он действительно готов пустить стрелу в того, кому дорог, лишь бы покончить с внутренним хаосом.       — Всё хорошо, — шепчет Ким ровным и спокойным голосом, чувствуя, как постепенно его тело одолевает паника.       Парень напротив падает на колени через пару секунд и смотрит на свои трясущиеся ладони. Сокджин подбегает к нему и обнимает столь крепко, словно готов уберечь от любой опасности.

***

      Чимин долгое время скрывает своё запястье. От тёти, от Чонгука, от Сокджина, даже от себя, стараясь не смотреть на это проклятое место и желая отрубить себе руку, потому что боль пронзает его до самых костей. Чимин не хочет быть истинным кровососущего существа. Но метка беспощадно жжёт, отчего сердце трепещет, жаждет ощутить любовь и тепло.       Но ещё немного, и Чимин окончательно сломается.       Ещё немного, и он точно отрубит себе кисть, потому что мерзко. До ужаса отвратительно. Казалось, внутри сжимаются все органы, и хочется блевать. Хочется умереть, потому что от осознания действительности становится противно от самого себя. Чимин не хочет улыбаться. Он не хочет есть, спать, жить, зная, что должен принадлежать какому-то монстру. Хочется не просто отрубить ему голову, а расчленять постепенно, чтобы он вдоволь испытывал те же муки, что испытывает Чимин, решивший пойти против природы. Долгожданное облегчение придёт только тогда, когда тело его истинного будет жариться в огне, сгорая в печи дотла.

***

      У Чонгука совершенно пустой взгляд. Его любимый брат, некогда бывший столь оптимистичным и милым, словно превратился в кусок безжизненного и холодного металла, из которого ковал свои оружия. Тётя Джунг уже не желает лишний раз заставлять работать парня, который ест менее трёх ложек в день и почти не разговаривает.       Но Ким не собирается терпеть подобное ни минутой более, поэтому врывается к Чимину, встречающему его равнодушным взглядом. Ким начинает трясти его за плечи и кричать. Не потому, что зол, а потому, что прежний Чимин сейчас не здесь, не рядом. Он далеко. В глубине сознания. Он прячется и жутко боится вылезать наружу. Скован цепями и заперт в невидимой темнице. Он кричит, но бесшумно, потому что голоса нет. Его забрали. Хочет плакать, но слёзы пересохли. Хочет что-то сказать, но неимоверно страшится быть отвергнутым и обезумевшим.       — Чимин, скажи, что с тобой, прошу! — Сокджин рвёт голос, касается чужих щёк, но в глазах напротив видит лишь бездну.       В эту бездну летят все его слова и чувства. Потому что Чимин ничего уже не хочет чувствовать. Ким внезапно опускает взгляд, поднимая левую руку Пака, и замирает.       Чимин не прячет надпись. Он хочет, чтобы его поняли, и при этом не вымолвить ни слова.       Сокджин читает и теряет дар речи. Он впервые не знает, как утешить своего друга, и даже думает о том, стоило ли ему вообще что-то узнавать.       Но не только Чимину сейчас плохо. Связь между истинными столь сильна, что, в любом случае, страдают оба. И если Пак как-то и готов мириться с этим, то его истинного вряд ли устраивает подобный расклад. Он определённо вернётся за Чимином, и Сокджин уже чувствует приближение чего-то неминуемого.       Снова они увидят то лицо, наводившее ужас и служащее неотъемлемой частью воспоминаний о той ночи.

***

      Спустя неделю Паку стало немного лучше. Приготовив сено, он лёг на траву, закрыв глаза. Солнце давно скрылось за горизонтом. В Инсорите наступает ночь, безмолвная и сумрачная. С первого взгляда ничего не предвещающая.       — Чимин! Возле дома Сокджина… — раздаётся испуганный голос Чонгука, и Чимин вздрагивает, поднимаясь, и смотрит на младшего, который только что подбежал и прерывисто вдыхал воздух.       Но тут он резко замолкает и глазами, полными страха, смотрит за спину Чимина, на один шаг отступая назад. Тот не оборачивается и лишь издаёт тихий шёпот так, чтобы понял только Чонгук:       — Беги.       Чонгук бешено подрывается с места, а Чимин встаёт, поворачиваясь, и резкой хваткой берёт незнакомца за горло, сжимая её так, будто выдавливает яд с клыков змеи. Только с этих клыков течёт кровь. Тот улыбается лишь сильнее, хватаясь за чужие запястья. Он не задыхается, но вцепиться в чиминову плоть не может. Он царапает кожу рук, сжимающих шею, но делает себе лишь хуже, потому что чует запах крови и буквально бьётся в припадке, и безмятежная улыбка сползает с бледного лица. Он приоткрывает рот с огромными клыками, пытающихся дотянуться до такой желаемой ему пищи.       Чонгук подбегает через секунду и стреляет точно в голову, отчего ослабленное тело медленно падает на Чимина, но тот брезгливо отбрасывает его, пока в стороне тяжело дышит младший и пошатывается, поняв, что впервые убил кого-то. Хоть и не реального человека, а лишь подобие его, но убил. А значит, убьёт ещё.       Он кидает брату первый попавшийся деревянный кол, как и было нарисовано в блокноте, после чего тот крепко впивается в чужую грудь. Пак оглаживает пальцами лицо, позже приподнимая верхнюю губу и осматривая клыки ещё внимательнее. Он нисколько не боится. Не чувствует ничего, уж тем более, жалости к умершему. Потому что убивать таких — нормально. Для него даже более, чем нормально. Это правильно. Только желательно, чтобы у трупа на запястье было его имя.       — Нам надо помочь Киму! К нему в дом ворвались, — кричит Чонгук, дожидаясь брата.       Тот встаёт, словно моментально отбросив лишние мысли. Он быстро забегает в дом и выносит оттуда свой лук, наказав Чонгуку предупредить тётю Джунг, работающую на заднем дворе, чтобы та не выходила.       Младший кивает и со всех ног бежит к ней, пока Чимин набирается смелости и в одиночку идёт к дому Кима. Там горит слабый свет, но вокруг никого не видно. Из печи, как обычно, идёт густой, затмевающий облака дым.       Пак мысленно подготавливает себя к худшему и попутно готовит стрелы. Чон, выполнив поручение, вдруг приближается к нему со спины, и оба, не желая привлекать внимания, шагают тихо, почти подкрадываясь и прислушиваясь ко всему. Когда Чимин слегка кивает Чонгуку, кинув на него решительный взгляд, тот резко отворяет скрипучую дубовую дверь, но оба застают лишь родителей Сокджина, мирно сидящих за столом и пробующих только что испечённый сладкий пирог с вишней.       — Ребята? — женщина вопросительно поднимает бровь и оборачивается вправо, оглядывая с головы до ног парней у порога, направивших свои стрелы на мирно ужинающих стариков. — А где Сокджин?       Чимин неуверенно проговаривает, что с ним всё в порядке и захлопывает дверь, недоумевающе смотря на брата.       — Они забрали его! — Чонгук делится своими догадками, и Пак тут же смотрит на границу с лесом, замечая там несколько тёмных фигур.       Они высокие, такие же, как деревья за их спинами. Братья внезапно слышат крики Кима, исходящие от места, где находятся непонятные тени. Они оба бегут навстречу. Чонгук разрывается от чувства омерзения и страха за друга, а Чимин — от желания убивать.       Холм вовсе недалеко, поэтому через несколько минут они уже взбираются наверх, и к ним приближается встревоженный Сокджин, пока тени всё ещё продолжают угрюмо стоять вдали. Их глаз не видно, но пронзительный взгляд довольно ощутим.       — Чимин, ты сможешь разорвать связь, — шепчет Сокджин сквозь частые выдохи и касается чужих плеч дрожащими и холодными пальцами, — ты встретишься с ним. Они вывезут нас за пределы Инсорита.       От шока Чонгук почти перестаёт моргать, а Чимин замирает, смотря сначала на друга, казавшегося сумасшедшим, а потом на мрачные фигуры вдали, ставшими в его глазах выходом. Долгожданным выходом за границы города.