серебро

      Даже сквозь сон Чимин до сих пор слышит слова Сокджина.       — Им нужны те самые записи.       Дождь хлещет по повозке. Массивные капли впитываются в чёрную накидку. Вокруг стоит запах сырости и гнили.       — Я обещал, что расскажу им, где я закопал блокнот.       Рядом с Чимином лежит куча тряпок. Голову прикрывает капюшон, по краям которого стекает вода.       — Но при условии, что они отвезут нас к твоему истинному, так как его уже нет в городе.       Чимин слегка хмурится от неприятных ощущений, когда на дороге встречаются камни. Но тем не менее продолжает спать.       — Чимин, ты должен попробовать договориться с ним о разрыве связи.       Дорогу проложили через горы. Чимин и не знал, что здесь теперь существует выход.       — В противном случае, ты убьёшь его.       Чимин резко просыпается от внезапной остановки. Он не заметил, что проспал около восьми часов. Сокджин тихо сидит и прислушивается к разговорам. Чонгук медленно сглатывает вставший поперёк горла комок, смотря на только что проснувшегося брата.       — Они говорят, что мы почти приехали, — шепчет Джин и подползает к Паку, — Чимин, они забрали меч.       В глазах старшего читается явная обида и ненависть. У него забрали вещь, которая чуть ли не дороже ему всего на свете. В ту секунду он был готов отрубить им головы тем же самым мечом, испачкав в крови творение, созданное его дражайшим другом.       Руки каждого связаны за спиной тугой верёвкой. Они не могут даже прикоснуться друг к другу, не могут вытереть мокрое от дождя лицо и являются в данный момент совершенно беспомощными и безоружными, так как, очнувшись, они поняли, что ни стрел, ни меча, ни кинжала при них более нет.       — Вот же уроды, — бормочет Чонгук и сжимает кулаки, немного нервничая.       Чимин оборачивается, слыша людские голоса где-то вдали. Неразборчивые, но явно спокойные, будто вблизи находится Инсорит с его мирными жителями. Но, на самом деле, они уже прошли огромное расстояние, так что рядом не их город, а незнакомое поселение. По телу пробегают мурашки и вдруг слышатся приближающиеся шаги. Сапоги хлюпают по мокрой почве и вскоре останавливаются у повозки.       — Не говорите ни слова. Закрывайте лицо и идите за мной, — молодой парень быстро проговаривает пару слов и ждёт спускающихся парней.       Каждый, опустив голову, идёт за незнакомцем.       Он не похож на тех, кого они видели по ночам. Этот парень довольно добр на лицо и имеет мягкий, даже слегка успокаивающий голос. Он смело идёт вперёд неторопливыми шагами.       Всё, что видит Чимин с остальными — сырая грязь под ногами и тянувшийся по земле подол накидки. Обувь проваливается, холодный ветер продувает тонкую ткань. И чем ближе приближаются они к городу, тем сильнее воняет протухшей рыбой на рынке, помоями и прочей гадостью. По сторонам всё громче становятся голоса, но смотреть нельзя. Людей слишком много, слышно, как они ругаются, смеются, слышен звук телег с продуктами, идущих вдоль узких улиц. Слышны непонятные диалекты. Чувствуется, что это далеко не Инсорит. Это не его просторные и безмятежные земли, а полный хаос и типичная нехватка места для проживания.       Чимин ничего не видит, но прекрасно слышит каждый шорох. Вот он слышит, как сзади Чонгук наступил на ветку, вот сбоку кто-то перестал беседовать, скорее всего, засмотревшись на подозрительные фигуры, идущие практически в одну линию. Он чувствует презрение, повисшее в воздухе. Чувствует себя чужим. Чувствует, что его разрывает от желания взглянуть на других. Хоть на секунду. Хоть искоса, хоть как. Ему хочется посмотреть на их лица. Хочется увидеть совершенно незнакомый ему город, чужие земли, дома, чужую жизнь.       Но ни Чонгук, ни Сокджин на это не решатся, Пак знает. Поэтому он забывает обо всём, что было сказано, и несмело снимает капюшон, тут же поняв, что вокруг них чуть ли не выстроился живой коридор, прожигающий «путешественников» таким любопытным взглядом, будто сейчас происходит цирковое представление или по улице величественно шагает король и его подданные. Жители, уставившись как бараны на новые ворота, комично приоткрывают рот от удивления. Поэтому, как только один из них показывает своё лицо, толпа вздрагивает. Пак продолжает смотреть на людей и улыбается, думая, что они рады ему. Что он им понравился.       Но внезапно его хлестают по спине чем-то похожим на толстую палку, и Чимин обессиленно падает на колени. Боль пронзает тело, как луч солнца лёгкую простынь или те же самые клыки — шею Сумин. Светловолосый уверен, что у него от удара покраснела спина, и продолжает сидеть, останавливая движение.       Вокруг все замирают, и наступает тишина. Казалось, Чимин готов сидеть так и дальше, пока к нему не подходит крупный и недовольный мужчина, хватая за капюшон и приподнимая измученное от голода и долгой ходьбы тело.       — Какие же рабы безмозглые наглецы, — мужчина потянул Чимина за волосы, и тот злобно прошипел от неприятной боли. — Как смеешь поднимать взгляд, отброс?       По бокам послышались смешки. Народ начал хохотать, будто, действительно, смотрели какую-то комедию. Жизнь этого парня мало их интересовала. Наоборот, они настырно просили, чтобы Чимина ударили ещё раз, но желательно по ногам, чтобы потом он весело прихрамывал по дороге.       И Чимин ошибся. Это не люди, а обычный скот, возомнивший себя выше других, пользующийся бессилием и незащищенностью человека. Каждый их жест — очередной способ поглумиться над бедным, самоутверждаясь. Чимину было вовсе не смешно, но он усмехнулся. Как же он жалок сейчас, но люди вокруг — жалкие по жизни.       — Я не твой раб, животное, — шипит он сквозь зубы, словно выплёскивая яд от обиды и раздражения.       Ещё немного, и с затылка явно вырвут прядь волос, но Чимину плевать. Плевать на чужое мнение, на мужика, готового его придушить, плевать на солнце, что так слепит, пока ты не можешь опустить голову. Плевать на своё запястье, на Инсорит, плевать на своё существование.       А когда у тебя подобное состояние, тебе не важно, что случится с тобой в следующую секунду. Умрёшь ты или взлетишь в небо, встретишь Бога или Дьявола. Или никого не встретишь, потому их и не существует.       — Чжин-хо, нам пора, — доносится голос спереди, и голову Чимина неохотно отпускают со словами: «Ты поплатишься».       Чимину было вовсе не смешно, но он усмехнулся.

***

      Рабы — прикрытие для народа, о котором парням не поведали. Теперь же Чимин молчит, даже если его спрашивают о чём-то. В голове он хоть и продумывает планы жестокой мести, но с виду лишь мило улыбается и не произносит больше ни слова. Делает вид, словно всё осознал и больше не нарушит правила.       Спустя два дня они дошли до самой глуши незнакомого города. Чимин перестал ориентироваться во времени. Ему казалось, что с их последнего нахождения в Инсорите прошёл чуть ли не месяц.       Волосы его младшего брата всегда росли очень быстро. Чёрные пряди уже закрывали глаза, но он даже не мог их поправить, так как руки развязывали редко. Пак видел, как мучается брат, и сердце его сжималось от злости. Он никогда не являлся рабом, никто из них таковым не являлся. Все имели права на такую же жизнь, как и у остальных. Но теперь Чимин реально ощущал себя лишь вещью, неухоженной, бесчувственной и бесправной.       От этого ненависть пробирала ещё сильнее, сначала проходила артерии, потом вены и вскоре дошла до капилляров. Она поглотила его полностью. Казалось, она прочно связалась с его телом и теперь служила ему, будто подчиняясь. Но на деле управляла им. У Чимина появлялось всё бо́льшее желание убить кого-нибудь из этих тварей.       Только ночью Пак имел возможность прижаться к исхудавшему Чону и позволить положить голову на своё плечо. Он не мог коснуться руками, но мог осторожно поцеловать его вспотевший лоб и почувствовать через тонкую ткань тёплые слёзы.       — Не бойся, я рядом, — шепчет старший.       — Я хочу на свободу, — мычит Чон и слегка всхлипывает, утыкаясь носом в чужую грудь.       — Скоро мы приедем. Нас отпустят.       — Мои запястья чешутся.       — Я всё обработаю. Скорее всего, верёвки просто натирают, — Паку самому хочется закричать от боли, но он сдерживается.       Ведь у него болит не только кожа, но и метка. Она ужасно кровоточит, но Чимин прикрывает всё длинными рукавами и кусает пересохшие губы, стараясь не поддаться эмоциям.       — Нас же не убьют? — младший поднимает опухшие от слёз глаза.       — Не убьют, — Чимину хочется погладить волосы брата, но всё, что он может в данный момент, это покрывать нежными поцелуями его щёки, шею и нос, слегка запачканный из-за пыльной грязи.       Сокджин сейчас спит, а небо над головой вырисовывает прекрасные созвездия. Метка щиплет. Истинный, кажется, тоже хочет поскорее увидеться.

***

      Огромные железные ворота отворяются. Прибывших встречает чуть ли не несколько десятков прислуги. Накидки развязывают, и они падают на землю, пока громко раздаётся приказ одного из сопровождающих постирать их немедленно. К земле тут же склоняется пара слуг, забирая грязную ткань. Две полные женщины подходят сзади и начинают резать верёвки, проговаривая молча идти внутрь дома.       Рассматривая прекрасное и громоздкое каменное здание, парни даже не почувствовали, когда их руки уже были свободны. Не заметили, как капюшоны перестали закрывать лицо, и как слуги уже выжидающе стояли, прося зайти внутрь.       — Троих вымыть и привести в порядок, — тараторит женщина средних лет, распределяя обязанности. — После обеда они хотят их видеть.