серебро

      — Отойдите от него. Я сам, — Пак вырывает ножницы из рук молодой девушки и подходит к дрожащему брату со спины.       Чонгук боялся, что волосы отрежут криво или вообще не оставят от них ничего, но после слов Чимина он облегчённо вздохнул и расслабился, откинувшись на спинку деревянного стула. Почувствовав такие родные и тёплые руки на плечах, он понял, что не боится ничего, пока рядом есть Чимин. Казалось, без него жизнь Чонгука потеряла бы все краски. С самого рождения Чонгук окружён заботой старшего брата, а не родителей, для которых был лишней обузой. Чимин же нуждался в младшем больше всего на свете.       — У меня нога болит, — Чонгук дует губки и останавливается посередине дороги, пробормотав пару слов писклявым голоском.       Ветер шелестит деревья, в нос забивается запах петрикора*, а небо над головой до сих пор мрачное и облачное, словно дымом печи пропитавшееся.       — Немного осталось, потерпи, — его старший брат подходит, присаживаясь на корточки.       — Но мне ходить больно! — Чонгук скрещивает руки на груди и демонстративно отводит взгляд, мол, я больше не сдвинусь с места.       — Ладно, залезай.       Наконец-то звучат те самые слова, которые он нетерпеливо ждал, и поэтому лицо его вдруг озаряет яркая улыбка. Чимин подхватывает чужие бёдра и усаживает братика на спине. Ему ничего не остаётся, кроме как недовольно вздохнуть и идти дальше, чувствуя, как в шею дышит полный счастья ребёнок. Он случайно задевает старшего грязными ботинками и далее сразу извиняется, пряча лицо в мокрые от дождя чужие волосы.       Чимин — не просто часть его семьи. Это его дом, полный света и добра, когда ты потерялся в глуши леса или замёрз от морозной бури. Это Инсорит, спокойный, молчаливый, но родной, искренний и прекрасный, несмотря на все его недостатки.       После ванны у Чонгука кожа ещё влажная, волосы темнее обычного. Он закрывает глаза, ровно дышит и чувствует, как на пол падают небольшие пряди волос, слышит звук режущих ножниц, тихое дыхание за спиной, ощущает нежные пальцы, гладящие голову, а потом мягко и осторожно срезающие локоны. Чимин был ласков во всём. Начиная от ухода за младшим и заканчивая метанием стрел.       В этот момент кажется, что ты дома. Что вот перед тобой твоя комната, скромная, но уютная. Там, на кухне, тётя Джунг готовит рисовые пироги, что запах ароматного теста доносится даже до сюда. И если ты сейчас откроешь глаза, перед тобой не будут стоять незнакомые тебе люди, за окном не будет огромных елей, словно мрачные и массивные шторы, скрывающие этот дом от глаз других. Словно решётка, из которой ты не видишь выхода и из которой ты боишься выйти.       Кажется, что за окном всё такое же милое сердцу, бесценное, никому не известное поселение. За окном твоя обычная жизнь, размеренно плывущая по тихому течению, словно бумажный кораблик.       Младший надел с виду очень дорогой халат, который он потрудился обвязать у груди, поэтому вид на неё ясно открывался перед всеми. Капли всё ещё стекают по мускулистой шее, где выпирают линии вен, и идут вниз, впитываясь в края шёлковой ткани. Чонгук дышит глубоко, кладёт локти на ручки стула, слегка раздвигая ноги для удобства. Чимин, краем глаза замечая чужую расслабленность, мягко улыбается.

***

      Слуги мечутся между парнями, подбирая аксессуары, словно готовят их на приём к королю. Однако суматоха вокруг вовсе не сравнится со всем тем хаосом, что творится у Чимина в голове.       Его ноги облегают узкие чёрные штаны, туника бордового цвета на поясе была обтянута кожаными ремешками, выделяющими тонкую талию. Рукава длинные, закрывающие не только запястье, но и всю ладонь. Девушки вокруг кидали многозначительные взгляды, но мигом отворачивались, когда в ответ ощущали на себе чужой взор. Все они были довольно скромные и послушные, но стоит лишь сделать небольшой намёк на взаимную симпатию, они готовы разорвать все свои юбки к чёрту, распустить косы и прыгнуть в объятия Чимина, возбудившись лишь от того, что он вообще на них посмотрел.       И Сокджин, и Чонгук чувствовали себя максимально не комфортно, больше всего переживая за Чимина, который уже битый час молча смотрел на своё запястье. Слёзы безысходности рвались наружу, и покалеченное сердце замирало при одной лишь мысли о том, что тот, чьё имя у Чимина на руке, — единственный, кого он должен был любить. Причём любовь между истинными — это нечто большее, чем остальные привыкли ограничиваться. Это не принадлежность одного к другому, не управление, не манипулирование и не безысходность. Это никак не может быть наказанием или невезением.       Это больше, чем счастье, масштабнее, чем просто забота, глубже, чем эмоциональная и телесная привязанность. Это словно магия, волшебство. Неощутимое, невидимое, но такое необъятное, великое и бессмертное. Оно живёт, когда ты умираешь; поднимает тебя всё выше, когда ты падаешь и сдаёшься; светит, когда ты заперт во мраке; даже если ты ослепнешь, оно будет вести тебя. Это твой настоящий и верный путь.       Но Чимин не может принять ту правду, которая открылась перед ним спустя долгое время. И это ранит, забирает все силы, которые уже из неоткуда брать. Силы, которые вроде и огромны, но не до конца раскрыты.       — Ты хорошо выглядишь, — Джин смотрит на своего друга и старается не выдать ни единой эмоции, которые сейчас переполняют его похлеще, чем воды заполняют глубокое озеро.       Они вот-вот, и хлынут наружу. Но Сокджин сдерживается, смотря на Чимина. Он привык так делать. Поэтому говорит как-то беспристрастно, равнодушно, словно показывая лишь часть гигантского айсберга, укрывая то, что прячет под почти замёрзшей, прозрачной водой.       — Спасибо, — Чимин отвечает так же спокойно, потирая указательным пальцем ручку кресла, и смотрит в зеркало сначала на себя, а потом переводит взгляд на Кима, стоящего сзади.       Тот облизывает губы, теребит рукава пиджака, украшенного на воротнике небольшими камнями, переливающимися в лучах солнца, которое уже постепенно начинало скрываться за горизонтом. Они оба находятся в комнате и молчат. Сокджин не знает, что говорить, и ему кажется, что сию же минуту не сможет себя сдержать. Он боится этой тишины, потому что боится, что стук его сердца услышит Чимин, явно чувствующий буквально всё и способный узнать самое сокровенное, даже спрятанное в глубине Марианского желоба за семью замками.       Чимин испытывает его, смотрит в отражение и кусает губу, но, скорее, от волнения. Он очень хорош и прямо сейчас выглядит, как член королевской семьи или сам король, только молодой и неопытный. А ещё самый желанный для множества людей в его замке.       — Чонгук уже стоит снаружи, — говорит Сокджин, нервно проглатывая слюну, и голос его дрожит, как лист перед тем, как в итоге упасть.       Или как струна, которую задели пальцем. И Ким всё равно ужасно боится, если этот лист упадёт, или струна в конце концов порвётся.       — Да. Выходим, — Пак медленно встаёт, ещё раз поправив мягкие после ванны локоны.       — Чимин, — Джин останавливает его у двери, схватив за локоть, — главное, не бойся. Он твой истинный. Я уверен, что ты последний, кого он хочет убить.       — Я не боюсь, — Пак оглаживает большим пальцами чужую щеку и нежно улыбается, добивая своего друга окончательно.

***

      Спереди всё так же идут незнакомые фигуры. Чонгук держит за руку Чимина, переплетая свои пальцы с чужими, а Сокджин идёт сзади, нервно дыша, и, на секунду отвлекаясь, сталкивается с девушкой, несущей тазик с чистым бельём. Она незаметно, как приведение, пыталась проскользнуть мимо них, прижимаясь к стене в узком коридоре, но через секунду уронила вещи на пол, вызывая дикий крик мужчины сзади:       — Сара, ты будешь их перестирывать, поняла? — яростно произносит он, краснея и пыхтя.       Она дрожащими руками собирает вещи и молчит, боясь, кажется, возразить. Увидев подобную картину, Ким собирается присесть и помочь, но девушка быстро убегает в противоположную сторону. В памяти молодых парней остаётся лишь платье, порванное в некоторых местах, невзрачное и запачкавшееся. Её лица не было видно, да и она не хотела его показывать. В мужчине Пак узнаёт того самого.       Кажется, Чжин-хо?       Тот проходит мимо, не поднимая взгляда на остальных, но именно рядом с Чимином подозрительно останавливается. Парень замечает сбоку злобную усмешку. Она пронзает спину, именно её. Потому что неожиданна и непредсказуема. Пак чувствует, как чужое вожделение пропитывает воздух едким запахом похоти. Тошно представить, как эти грязные руки касаются тебя, твоей кожи. Эти губы, уродливые и неухоженные, целуют тебя. А противный язык, с которого только и слетает всякая гадость, касается твоего.       Чимину не страшно — ему отвратительно видеть этого человека. Даже отойдя на пару метров, он всё ещё слышит его голос снова и снова, и весь коридор словно шепчет ему слова с их последней встречи, от стен они разлетаются эхом, в голове крутятся по десятому кругу. И даже друзья рядом не помогают Паку от них избавиться. Но, как только люди перед ними останавливаются, у Чимина вдруг начинает свирепо жечь метка, затмевая разом все другие мысли.       Так сильно, будто сейчас загорится. Она прожжёт его запястье. И Пак вовсе не боится ожога. Он лишь боится, что она вонзится в него ещё глубже. Чимин хватается за неё и всхлипывает, заставляя других стоять на месте, боясь открывать дверь этой неизвестной комнаты, где, кажется, сидят самые главные враги в его жизни. Самые ненавистные и омерзительные. Омерзительнее, чем Чжин-хо.       — Всё в порядке? — Сокджин обнимает друга и пытается успокоить.       Но ему не отвечают. Резкая боль забирает у Чимина возможность вымолвить слово. Его жгучая ненависть даёт о себе знать. Потому что метка впитала её, и из-за этого будет только боль и страдания.       Метка ломает тебя, если ты ненавидишь истинного. Так принято в природе. Если ты идёшь против неё, то она наносит ответный удар. Паку бы дать время всё осознать, утихомириться, пересилить свою обиду, но в том зале его ждут.       — Я готов, — тяжело дыша, отвечает Чимин Джину на ухо, и тот кивает, разрешая наконец-то открыть дверь.       Ручки дёргают с двух сторон, распахивают, и все отходят назад, предлагая троим зайти первыми. С потолка свисает огромная люстра, сразу слепящая глаза. Зал увешан картинами, полон изящной мебели, канделябров, часов и ваз из фарфора.       — Наконец-то, — один из тех, кто сидит на одном из трёх кресел вдали, гордо встаёт, раскидывая руки в стороны, пока слуги захлопывают двери, а парни молча идут вперёд, до сих пор не поднимая взгляда и смотря в своё отчётливое отражение на блестяще вымытом полу, — мы вас ждали.       В голосе чувствуется издёвка. В нём нет ни доли гостеприимства, несмотря на столь тёплый приём. Трое прекрасно одетых парней, идеально сложенных и храбрых, сейчас похожи на шутов, жалких рабов и предмет для насмешек. Чимин сжимает кулаки, ногтями впиваясь в кожу, но продолжает стоять и смотреть вниз. Внутри что-то ломается, не останавливаясь ни на секунду. Сердце вырывается из груди и вроде что-то чувствует, но то слишком безжизненно, что еле заметно. Оно слабое, невидимое и холодное, покрытое корочкой льда, словно запрещая к себе прикасаться. И Чимину больно от того, что именно это он должен чувствовать.       Сокджин и Чонгук, не слушая стоящего посередине парня, лишь глазами прожигают другого, сидящего слева. Это тот самый.       Они переводят взгляд на Чимина, словно ждут чего-то, хотя бы малейшей реакции или слова. Но он неподвижен, как камень на дне, который, казалось, не сдвинет ни одно течение. Он не хочет ни на кого смотреть и хочет ослепнуть прямо сейчас.       — Это ты напал на меня в ту ночь, — озлобленный тон Чона прорезает воздух острым кинжалом и врезается в каждого, находящегося в этом зале.       Помимо трёх так называемых «госпо́д этого дома» около стен стоит ещё около двадцати людей, одетых в те же самые мантии, в которых явились в Инсорит.       — Да, я помню тебя, — чужое спокойствие вызывает мурашки у Джина и его друзей.       И тёплая на вид улыбка заставляет тебя почувствовать такой холод, будто ты находишься под водами Северного Ледовитого.       — Ким Тэхён, — человек посередине представляет того парня, и глаза Чимина медленно расширяются.       — Ким Тэхён? — переспрашивает Сокджин, мысленно поражаясь всей сложившейся ситуации.       У Пака в голове лишь одно: «Это не он».       — Разве мы уже не выполнили ваши условия? — другой продолжает говорить, спускаясь по лестнице, прямо к трём прибывшим гостям. — Встреча состоялась. Теперь говорите, где записи.       Он склоняет голову, пытаясь поймать взгляд Сокджина, который от такого поворота событий уже забыл, как разговаривать.       — У моего друга на запястье другое имя.       — Разве меня должно это волновать? — тут же отвечают ему.       — Как зовут друга? — раздаётся незнакомый голос, который никто ещё не слышал за всё время встречи.       Он холодный, охрипший и опустошённый. Казалось, если ты сойдёшь с ума, то в голове тебе будет твердить именно этот голос. Он доведёт тебя либо до экстаза, либо до самоубийства.       — Пак Чимин, — Сокджин говорит тихо и поворачивает голову в сторону смирно стоящего друга, то ли убитого изнутри, то ли снаружи, потому что он медленно превращается в чёрную тень, будто теряясь в пространстве.       С правого кресла медленно встают и подходят, не произнося ни слова.       Чимин уверен. Он чувствует, как осколки души рушатся, потом собираются, и так по кругу. У него кровь в венах течёт, а потом останавливается. Лёгкие дышат, а потом перекрывают какой-либо доступ к себе. И всё опять идёт по кругу.       Перед глазами Пака лишь тёмная расплывчатая фигура, идущая к нему. Чем она ближе, тем сильнее кружится голова, и Чимин обессиленно падает на колени.       — Чимин! — кричит Чонгук и пытается подойти, но его останавливают и держат за руки, не разрешая двигаться.       Пак сидит на коленях, еле заметные слёзы текут по его щекам. Настолько пусто внутри, и настолько он слаб сейчас перед истинным, пока тот равнодушно смотрит сверху вниз, не выражая никакого чувства жалости.       — Ненавижу, — выдаёт светловолосый по слогам, задыхаясь.       — Ненавидишь, значит? — подбородок Чимина тянут вверх, заставляя показать своё лицо, привлекательное, но такое же безразличное. Он тонет в карих глазах напротив и покорно сидит в чужих ногах, потому что чувствует, что хочет подчиняться. — Вот почему моё запястье так болит, — этот шёпот словно проникает под кожу. — Но я сделаю тебе ещё больнее.