серебро

      После встречи, по приказу Мин Юнги, Чимину выделили отдельные покои, а Сокджина и Чонгука поместили в одну небольшую комнату. Пак всячески пытался отказаться, потому что был ещё не готов попрощаться с самыми близкими ему людьми.       Однако позже он понял, что так будет лучше для всех.       По ночам одолевала бессонница, ибо Чимин боялся, что к нему кто-то придёт, или образ чего-то устрашающего явится из темноты. Он тщательно проверял все замки, перед тем, как лечь. В его душе засела некая паранойя того, что он не один в этой мрачной спальне.       Вся неделя прошла столь незаметно, потому что каждый день её был однообразен и скучен. Все теперь словно жили своей жизнью.       Сокджина увезли на время в Инсорит вместе с Намджуном, тоже входящим в эту «господствующую тройку», чтобы достать записи. Для чего они нужны, и как те вообще о них узнали, ни один из парней не знал и даже не догадывался. Чонгука тоже не обделили вниманием и отправили помогать прислуге. Казалось, что их до сих пор держали здесь живыми именно благодаря Чимину.       Выяснилось, что весь обслуживающий персонал — такие же люди. Совершенно обычные и простые, с которыми легко найти общий язык. Чонгук приглядел себе одного парня по имени Хосок, а через минуту у него на запястье высветились его инициалы. Радости не было предела. Чувства переполняли его так сильно, что, казалось, он вскоре захлебнётся в них.       А у Чимина в сердце ничего не было. Его чувства — это опавшие, сгнившие листья, увядшие цветы и солнце, лишившееся света. У него внутри вакуум, нет кислорода, а значит, нет ничего живого. Слова Юнги не должны были так ранить его. Не должны были, потому что Чимин уже сам достаточно себя изувечил.       Даже спустя несколько дней он никуда не выходит, молча и задумчиво сидит в своих покоях, словно нуждаясь в бесконечной тишине. Утром слуги открывают шторы, приносят завтрак, который Чимин не хочет есть. И каждый раз они уходят с нетронутыми тарелками и чашками. Каждый раз они советуют ему прогуляться, но слышат лишь отказ и просьбу оставить Пака одного. Каждый раз они моют его тело, потому что в любой момент в покои может прийти господин Юнги.

Но он не приходит.

      Ни разу ещё не навестил своего истинного. Ни разу не заглянул в его комнату. Ни разу не пригласил в свою.       Однажды, когда в покои заходит очередная служанка, Чимин впервые обращается к ней первым.       — Не могли бы вы попросить Мин Юнги отдать мне мой лук и стрелы? — он тихо спрашивает, продолжая всё так же грустно смотреть к окно.       — Думаю, что он откажется. Но я попробую, — девушка делает поклон, позже собираясь забрать грязную одежду в стирку.       — Спасибо. Как тебя зовут?       — Сара, — еле слышно говорит она, и щёки её краснеют от неожиданного вопроса.       — Я тебя уже видел, — Чимин вежливо улыбается ей, и тепло его улыбки согревает девушку, не привыкшую к хорошему обращению.       Саре приятно, и она слабо улыбается в ответ. Очень нежно и доброжелательно. А потом, смущаясь, убегает по делам. Пак лишь наблюдает за девушкой со спины и умиляется. Она заботится о нём уже долгое время и чем-то напоминает тётю Джунг. Наверное, из-за этого ему хочется видеть её снова и снова, чтобы вновь ощутить уже забытый домашний уют.       Несомненно, покои Чимина изящны, по краям широкой кровати бежевые балдахины радуют глаз, стены украшены различными картинами, повсюду уставлена роскошь, трогающая сердце своей красотой. Обеды его вкусны и аппетитны, слуги приветливы и покорны, выполняют любую прихоть. Только Чимину ничего из этого не нужно. Несмотря на превосходную обстановку, на все удобства, Пак ощущает груз кандалов на своих руках, ногах, на всём теле. Камнем он медленно падает на дно. Дверь покоев закрывается на замок только ночью (и то, по его желанию), но такое чувство, что она закрыта всегда, каждую секунду. Она удерживает его.       Но ведь его никто и не держит. Он абсолютно свободен и в любое время может сбежать, потому что убивать его здесь не собираются. Никто за ним не следит, никто не проверяет.

Он даже истинному своему не нужен.

      Пак всего лишь тень в этом доме, всего лишь часть этих стен. Ему кажется, что даже если он повесится, слуги лишь придут, поставят поднос с едой, вымолвив «приятного аппетита», и скроются в длинном коридоре.       Чимин не живой, а давно умерший, но застрявший в этом мире, не способный выбраться и найти свой путь.       Пошла следующая неделя, а его вымаливают съесть хотя бы больше двух ложек. Но Чимин не хочет. Он выглядит болезненно, не высыпается, потому что ночью не может успокоиться, сходит с ума, смотрит в темноту и чувствует, как наворачиваются слёзы. Он сжимает простынь, ощущая себя пустым и беспомощным.       Каждая встреча с Чонгуком, пытающимся помочь, заканчивается холодными взглядом Чимина и расстроенным младшим братом, который не понимает действия Юнги, сначала вселившего малейшую надежду на то, будто Пак, действительно, важен для него. Но позже он хладнокровно убил её, растерзал на тысячи кусков, разбросав на корм своим псам и оставив Чимина пожирать себя изнутри более кровожадно, чем одичавшие животные.       Безмолвными вечерами в своих покоях Чимин один. Он не думал, что это так будет убивать его. Каждый день Сара и остальные надеются, что Юнги придёт. Лекарь, пытающийся следить за здоровьем Чимина, которое заметно ухудшилось. Чонгук, работающий на кухне с Хосоком. Каждый надеется.

***

      За дверью слышится скрип кровати, чужие стоны, вырывающиеся, казалось, из самой глотки, дурманят воображение. Ручку двери резко дёргают, и страстное занятие останавливается. Два обнажённых тела не спеша скрываются под одеялом, и их явно недовольные взгляды пронзают того, кто сейчас молча стоит у порога.       — Я не вовремя, да? — Тэхён ехидно улыбается и подходит к постели, в некоторых местах запачкавшейся белыми пятнами.       В воздухе парит жар, исходящий от двух тел, горячих, как угли в камине. Оба прерывисто дышат и ухмыляются.       — Виен, у тебя ещё не болит задница? — Тэхён присаживается рядом, не чувствуя ни капли неудобства или смущения за свой неожиданный приход.       В ответ ему отрицательно кивают головой, ухмыляясь. Любой в доме уже привык к колкостям, исходящим из уст господина Тэхёна.       — Зачем пришёл? — Юнги нащупывает на полу халат, видимо, сброшенный в порыве страсти.       — Поговорим наедине?       Мин, недоумевая, кивает Виену, и тот расстроено уходит, так и не дождавшись продолжения. Хрупкое тело его слегка ломит, как после долгого физического труда.       — Говори, — Юнги смахивает мокрую чёлку и завязывает пояс чёрного халата, позже хватая со стола бокал вина.       — Видел состояние своего истинного? — не медля выдаёт Ким и заметно мрачнеет после сказанных слов.       Но вино в руках Мина даже не дёрнулось.       — Нет, — Юнги, сделав глоток, спокойно ставит бокал обратно и поворачивается к Киму. — Что с ним?       — По словам слуг и лекаря, он не ест и практически не спит.       — И что?       Ким знал, что у Юнги очень жестокий характер, но не до такой степени, что тебе всё равно на своего истинного. Тэхён бы сам давно уже избавился от лишней заботы, но именно его инициалы на запястье остановили бы с виду бесчувственное существо. А Юнги, вроде, это даже не трогает.       — Тот умрёт таким темпами.       — Это будет его выбор, — равнодушие Мина способно убить даже мёртвого.       — Ты так долго ждал его. А теперь готов распрощаться вот так просто? — у Тэхёна от шока глаза еле моргают, но он ухмыляется, потому что собственные надежды на то, что Мин сжалится, сами по себе уже вызывают истеричный смех.       — Уходи.       Юнги хмурится и взглядом мечет иступленные искры, пропитанные явным раздражением. Тэхён не способен увидеть в Юнги какие-то глубокие чувства. В его глазах нельзя что-либо разглядеть. В его жестах нет ничего замысловатого. Юнги вроде и не прячется, но с другой стороны, его никто не может найти. Тэхёну остаётся лишь догадываться, что творится в чужом давно умершем сердце и творится ли вообще что-то. Способно ли оно что-то испытывать? Что, если эта метка для Мина — лишь чернила на коже?       Ким не знает, что говорить, потому что не уверен, что его вообще слышат. Он встаёт и уходит, понимая, что Юнги, скорее всего, на жизнь истинного плевать с высокой колокольни. Тэхён не подаст ни признака удивления, если завтра увидит разлагающееся тело Пак Чимина, которого убьёт Юнги собственными руками.       Дверь захлопывается, ветер шевелит чёрные шторы, в камине продолжает разрастаться огонь, внутри обжигая Мина языками своего пламени. Юнги вспоминает их последнюю встречу с Чимином и зарывается пальцами в волосы, опираясь локтями в колени.       — Это теперь твоя комната. Будешь жить здесь один, — брюнет равнодушно проводит пальцами по комоду, проверяя, хорошо ли здесь всё вычистили слуги.       — Но почему…       — Потому что я так решил, — Юнги перебивает парня и подходит ближе.       Пак отстраняется, делает шаг назад и отводит взгляд, сморщившись, будто съел что-то несъедобное или невкусное. Мин смотрит на него в упор, и его лёгкое недовольство заметно ощущает сам Чимин, которому мерзко смотреть в ответ.       — Боишься? — Юнги приближается, словно сметая преграды между этими двумя.       Только все эти преграды — крепко заселившееся в сердце Чимина чувство неодолимого отвращения, вызывающее сжимание органов внутри и желание перерезать чужую глотку.       — Нет, — бормочет Чимин и смотрит куда-то в сторону.       — Значит, тебе противно, — тот останавливается, а на лице всплывает непреодолимо горькая улыбка , что Чимин вздрагивает, внезапно ощутив слабое чувство вины.       Но в его глазах всё до сих пор расплывчато. Пак не понимает, что он чувствует, поэтому вряд ли может уловить настроение другого. Он не может раскрыть Юнги, как древнюю, веками хранившую тайну дверь. Чимин не способен открыть этот замок, потому что ключ внутри него самого. А Пак не знает, где сейчас искать себя, даже если Юнги напрямую даёт кинжал ему в руки и предстаёт перед ним полностью безоружным.

***

      — У него истощён организм. Думаю, что состояние с каждым днём лишь ухудшается, — лекарь держит в руках несколько баночек с мазями и различным отварами, попутно осматривая лежащего парня, укрывшегося под одеялом и дышавшего столь слабо, как только что родившийся птенец.       — Он давно уснул? — спустя недолгое молчание спрашивает Юнги, который чувственно водит глазами по исхудавшему телу, почти потерявшему какие-либо признаки жизни.       — Час назад, — лекарь продолжает говорить шёпотом. — До этого не спал двое суток.       — В чём причина, по-Вашему? — Мин всегда испытывал уважение к пожилому мужчине, который постоянно лечил слуг в его доме.       — Причина, определённо, идёт изнутри. Знаете, господин Юнги, — он поворачивается к бледному брюнету, — человек может сойти с ума лишь от того, что испытывает те чувства, которые должен подавлять. Но я даже не могу представить, что творится у этого молодого парня в сердце, потому что идти против собственной природы просто невообразимо трудно и болезненно. Если Вы хотите хоть как-то ему помочь, то надо либо разорвать вашу связь, либо Вы должны принять его, но ни в коем случае не оставлять на съедение собственным демонам. Он, действительно, не справится, и тогда уже никто из нас его не спасёт.       — Я Вас понял, — голос Юнги всё такой же безразличный.       Лекарь, надеявшийся на хотя бы малейшее чувство сожаления и боязни утраты своей, пусть и не взаимной, но истинной любви, устало вздыхает. Он уходит, поклонившись и крепко закрыв дверь чужих покоев.       Когда Чимин просыпается, проспав совсем немного, он не до конца понимает происходящее. Повернувшись на спину, он видит Юнги, сидящего в другом углу комнаты и читающего какую-то старую, пожелтевшую книгу.       — Проснулся? — Мин не смотрит на парня, вновь перелистывая страницу.       — Что ты здесь делаешь? — Чимин сонно бормочет и неохотно потирает глаза.       Юнги впервые у него в комнате спустя столько дней. Пак тихо зевает и потягивается, словно маленький котёнок. Небольшой сон — уже замечательное событие для его организма.       — Почему ты мало ешь? — вид Юнги столь удрученный, будто его насильно заставили тут находиться.       — Я не хочу.       Пак закрывает лицо одеялом, и сердце его одолевает тоска. Она, как проволока, обматывает его, впиваясь шипами в кожу. Потому что Чимин понимает, что скучал по этому голосу. Пусть он столь раздражённый и ледяной, но скучал.       — И спать тоже не хочешь? — Юнги наконец-то закрывает страницы книги, кладя её в нижний ящик комода.       Чимин не отвечает. Он всё ещё скрывает своё лицо и слегка дрожит, не зная отчего. Он чувствует, что когда говорит с Юнги, то идёт по канату над пропастью. Он не знает, что ждёт его внизу. То ли быстрые и беспокойные воды унесут его тело, то ли горные скалы проткнут его плоть.       — Вставай.       Юнги становится ещё более недовольным. Он готов прямо сейчас наброситься и разорвать одеяло в клочья. Целыми днями он терпит эти пытки, которые приносит ему ненавистная метка. Он, правда, хочет, чтобы Чимину стало лучше. Потому что жить так больше невозможно. От жгучей боли его отвлекают лишь любовники, вкус крови и книги, которые Юнги уже все перечитал, выучив наизусть.       — Прогуляемся, — с дрожью в голосе произносит Мин и быстро выходит из покоев.