серебро

      Чонгук гладил озябшие ладони, слегка обхватившие его талию и чувствовал тёплое дыхание на покрытой мурашками шее. Беспокойный шелест листьев даже был столь тих, что собственное сердцебиение казалось единственным, что нарушало эту тишину.       — Он даже не разрешает заходить к нему. Юнги приказал, чтобы в покои никого не впускали, — Чонгук сильнее прижимается спиной к Хосоку и опрокидывает голову на его плечо.       — Не переживай, господин ничего не сделает с твоим братом, — успокаивающе шепчет тот и щекой ощущает мягкие волосы, которые плавно развиваются на ветру.       От усталости Хосок невольно закрывает глаза, стараясь не поддаться желанию провалиться в сладкий сон. Они вдвоём сидят на веранде, укрытые старым пледом. Приезжие гости после небывалого торжества уже разошлись по своим комнатам, а слуги облегчённо выдохнули, проклиная столь тяжёлый для них день.       Чонгук замучился сидеть на шумном балу, поэтому сейчас страстно желал провести время в тишине, не слыша всех этих громких разговоров и не видя тех глаз, в которых не выражалось ничего, кроме лицемерия и жестокости.       После внезапного возвращения на бал Юнги все остальные впервые почувствовали его неравнодушие. В нём что-то действительно ожило и сделало свой первый вздох, пусть даже такой слабый и еле слышный.       Юнги явно питает какие-то чувства. Но пока неизвестно, насколько они глубокие и искренние. Неизвестно и то, что хочет Мин от своего истинного, потому что, кажется, он сам не может дать точный ответ. Внутри него что-то меняется, что-то происходит, но никто не знает, что. Это секрет, который останется для других нераскрытым, пока Мин сам не осмелиться его открыть.       Чимину в тот день было нестерпимо больно видеть Юнги с другим парнем. Наверное, он сравнил бы это с тем, когда в глазное яблоко втыкают острые иголки. И Чимин предпочёл бы именно такую пытку, чем смотреть на с виду тёплые объятия Юнги и Виена. Страстный до сумасшествия любовник в такие моменты обожает подливать масло в огонь или сыпать соль на ещё не зажившие раны, причиной чего всему являются собственная неуверенность и страх остаться одному.       Сокджина такая ситуация неимоверно ранит. Он понимает, что не сможет дать Чимину то, что способен дать Юнги. Он никогда не станет тем, для кого создан его друг. И признавать это тяжелее всего.       Сокджин считает себя виноватым во всём, что происходит сейчас. Он всего лишь хотел больше не видеть Чимина столь измученным, хотел, чтобы связь была разорвана, или чтобы Чимин сам решился пойти на отчаянный шаг, отпустив любовь, которая могла бы стать его кислородом и всем, без чего он не мог бы существовать.       Но Чимин не убивает истинного. Внутри него при каждой новой встрече зарождается надежда на счастливый конец, на выход из нескончаемого лабиринта и способность найти противоядие, чтобы в этой любви перестать принимать себя лишь за покалеченного и сломленного.       Ветер не заставляет двоих парней мёрзнуть, а помогает избавиться от лишних мыслей. Чонгук и Хосок осторожно смыкают веки и продолжают обнимать друг друга, ощущая себя так, будто являются одним целым.

***

      Юонг не спеша захлопывает дверь, прямо на ходу распуская волосы и останавливаясь у окна, что позже закрывает, стараясь избавиться от холода в просторной комнате. Камин практически потух, поэтому покоями вскоре овладела не только ночная прохлада, но и кромешная темнота.       Она сказала служанке в коридоре немедленно принести ещё дров, на что та быстро кивнула и побежала на первый этаж. В доме было настолько безмолвно, что её шаги слышались очень отчётливо ещё долгое время. Через пару минут дверь, поскрипывая, отворилась, нарушив хрупкую тишину, точно стеклянную. Юонг не переводила взгляда, задумчиво продолжая наблюдать за качающимися деревьями в окне, поющими колыбель лесу, что скрылся в густом тумане. За спиной она слышала тихое тление дров, и далее пламя разрасталось, озаряя комнату огненным светом.       — Тебя зовут Сара? — Юонг оборачивается, и её мрачный голос моментально останавливает девушку, потянувшуюся к ручке двери.       — Да, госпожа, — мямлит та и нерешительно опускает голову, покорно ожидая нового приказа.       — Ты ведь не отсюда, — Мин подходит, стуча каблуками об пол, который буквально не чувствует Сара, когда сбоку видит чёрные, длинные локоны и бархатистые, мраморно-белые обнажённые плечи, с виду очень изящные и нежные. — Где твоя семья? — у Сары по подбородку осторожно скользят худощавые пальцы.       — Мертва, — короткий и равнодушный ответ вызывает печальную ухмылку, что сразу сходит с лица, заставляя дрожать так, словно тебя окунули в замёрзшее болото.       Чужие руки исследуют каждый миллиметр тёплой кожи, Сара не сопротивляется, продолжая самопроизвольно идти ближе к обрыву, отыскивая поблизости слабое место Мин Юонг, чтобы узнать, казалось, безэмоциональное и хладнокровное существо. Сара чувствует, что та уязвима и пьяна, одурманена алкоголем и запахом невинного тела напротив.       — Представляешь, у меня родители тоже мертвы, — Юонг говорит с неприкрытой насмешкой, намекающей на их общую потерю самых близких и дорогих людей. — Вот уже столько лет я не могу справиться с болью моей утраты, — Юонг прижимается, пронзительным шёпотом опаляя выпирающие ключицы.       Сара не совсем понимает, был ли это сарказм или нет, но мысли её сбивает то, как Мин нетерпеливо стягивает с неё верх платья и улыбается так, будто прямо сейчас готова вцепиться в нежную плоть зубами.       — Я не убью тебя, не бойся, — она, как в трансе, разглядывает атласную и белоснежную грудь и прямо на глазах Сары краснеет от возбуждения. — Ты мне понравилась.       Казалось, Юонг никогда в жизни не была настолько многословна и откровенна. В ней бесконечно царила суровая зима, скрывая под толстыми льдами и снегами всё живое и непритворное. Присаживаясь на колени, она оттаивает, оглаживая стройные ноги и касаясь их розоватыми губами. Она знает, что от этого у девушки побегут мурашки, и горячая волна вожделения захватит все её конечности без шанса выбраться на берег или попросить остановиться.       — Госпожа, пожалуйста, — Сара томно выдыхает и сжимает чужие пряди, когда язык оставляет короткую, мокрую дорожку на её бедре.       Казалось, слюна сейчас закипит, потому что у Сары практически горит кожа и заставляет кровь под ней бурлить, словно в котле.       — Какая же ты милая, — Юонг удивительно очаровательна и прекрасно умеет этим пользоваться, в один момент включая всю свою кокетливость и сексуальность. — Я хочу поцеловать тебя.       Сара не знает, имеет ли право отказаться. Она не знает, что с ней будет, если вдруг разозлит строгую госпожу, предпочитающую не вести долгие переговоры, а сразу безжалостно сворачивать шейный отдел.       — Тогда поцелуйте, прошу, — она смущается от собственных слов, но пытается не выдать ни капли сожаления, стараясь внушить себе ощущение сна, который моментально обязана забыть после того, как окажется за пределами данных покоев.       Возможно, Мин Юонг сделала бы это и без её разрешения. Она медленно поднимается, не отрывая взгляда, и льнёт к потрескавшимся и пересохшим губам, которые дрожат и робко отвечают на слабый поцелуй.       Юонг в глубине своего сознания вовсе не хочет спешить, но завтра её карета уезжает за множество миль от дома неизвестно на какое время.       Сара обнимает госпожу за тонкую талию, обтягивающуюся плотным корсетом. В ответ девушку прижимают сильнее, и неожиданно её языка касается другой. Сердце Сары участило удары, словно пробивая рёбра, дабы вырваться из плена её хрупкого тела и подарить частичку своей жизни сердцу другой. Сердцу, которое уже давно перестало трепетать, будто полупрозрачные крылья бабочки, отбирая возможность прочувствовать и оставить в памяти незабываемые эмоции и воспоминания.       И почему-то у Сары текут горькие слёзы по щекам, почему-то ей больно и страшно от того, что давно уже забытое чувство заботы, которое дарит другой, вынуждает сходить с ума и думать, что это вовсе не действительность, это не реальный мир, а мир безумных мечтаний, который сотворил её разум.       — Прости, — Юонг отстраняется, и в её глазах постепенно отражаются взволнованность и раздирающая грусть.       Она видит перед собой человека, что изо всех сил сдерживает себя, собственноручно закрывается на замок и надевает тяжёлые оковы, чтобы не дать себе переступить за рамки дозволенного. Который боится выйти за эти рамки, потому что уже когда-то переступал и, увы, жестоко об этом пожалел.       — Вы не виноваты, — Сара хватает ладони, что аккуратно вытирают еле заметные капли на её веснушчатых щеках.       — Ты вспомнила кого-то, ведь так?       — Нет, госпожа, рядом со мной Вы, и я не должна…       — Ты мне ничего не должна, — резким тоном Мин перебивает её, обхватив лицо и вынудив смотреть в упор, когда глаза Сары наполнены слезами и стыдом. — Ты не должна говорить кому-то, что любишь, если это не так, и не должна сдерживаться, если хочешь плакать в этот момент. Никто не обязывает тебя забывать то, что приносило твоей душе радость.       Каждое новое слово для Сары, как новый глоток воздуха, который она пытается втянуть полной грудью, надеясь наконец-то ощутить облегчение. Она жаждет хотя бы на время перестать себя травить изнутри, пропитывая органы ядом скорби и тоски по человеку, который давно не с ней.       Ни в этом доме, ни в этой стране и ни в этом мире.       — Я верю, что ты справишься, — Юонг отходит, оставляя на чужом теле невидимые следы.       Оставляя на них воспоминания.       Но Сара пока не готова на что-то большее. Она не понимает, отпустила ли своё прошлое, смогла ли начать новую жизнь или так и существует в сплошной иллюзии, которая может в любой момент просто испариться, исчезнуть, оставив после себя руины незабытой радости и боли.       Конец этого недолгого разговора — низкий поклон и скрип закрывающейся двери, которые впервые за долгое время стали для Юонг единственным, что сняло маску безразличия и дало волю тяжким слезам, которые никто, к сожалению, не слышал.       А, может, и к счастью.

***

      В горле от криков всё пересохло, казалось, даже если бы Чимин очень захотел, то не смог бы и слова выговорить, и стакан воды для него сейчас считался за целый оазис в безжизненной пустыне.       Пак, пошатываясь, вышел в пустой коридор. Только одиночный подсвечник встретил его и мигом превратил в устрашающую тень, что возвышалась по всей стене. Перед опухшими от слёз глазами всё плыло и удваивалось, создавая непонятные силуэты. Одно невольное и слабое касание, и Чимин был готов свалиться на пол, будучи не в силах больше подняться или возразить.       Если ему скажут в эту минуту, что он жалок, то он не сожмёт кулаки и не стиснет зубы, а сразу согласится, продолжая сидеть на коленях и сдавливая рвотные рефлексы от омерзения к собственной слабости.       Однако когда сзади него кто-то стремительно приближается и зажимает рот грубой и шершавой ладонью, попутно подставляя кинжал к горлу, Чимин понимает, что явно слишком подавлен и истощён, чтобы сопротивляться.