серебро

      Комнату окутывает солнечный свет, своими лучами подкрадывающийся к мягкой подушке, и выделяет каждую пылинку на деревянной тумбе, что стоит рядом.       Сегодняшний рассвет багрянцем украсил небосклон, вселяя жизнь в раннее утро и прокладывая дорогу в предстоящий путь одинокому страннику, что скитался в глуши лесов, и любому, кто открыл свои сонные очи, возвратившись из мира грёз в реальный.       Утро может ознаменовать для кого-то этот день пробуждением, для кого-то — смертью, не щадящей абсолютно никого. Смертью, что явилась из мрачной ночи, не с косой, а с беззвучной и беспросветной пустотой, которая поселяется в каждом, кто хоть раз за свои годы посмотрел неминуемой гибели в глаза.       Невозможно описать те чувства, когда ты глядишь на труп, когда кровь растекается по самые локти, и ты понимаешь, что она больше не будет течь в сосудах близкого тебе человека, потому что прямо сейчас на твоих глазах его сердце делает последние удары, лёгкие вдыхают последний кислород, а веки не моргают, застывая в немом ужасе.       И ты что-то внутри, непременно, теряешь. Очень глубоко внутри. Ты тоже умираешь, однако, всё ещё дышишь. В такие моменты перед глазами, как киноплёнка, всплывают кадры ваших общих воспоминаний, позже доходят до настоящего времени. И обрываются.       Чимин не видел, как его родителей кладут в гроб, не видел, как в последние моменты жизни у них гангрена поражала конечности, как они сначала рыдали, а потом смело приняли свою участь и вскоре тоже оборвали свои плёнки.       Сейчас же он спит, не думая ни о чём, лишь наслаждаясь долгожданным сном, потому что всю ночь отчаянно не мог унять дрожь в теле после пережитого.       Неожиданно он чувствует, как крепкие руки обнимают его, и на душе становится теплее и приятнее. Его плечо легко и ласково целуют, волосы заводят за ушко, позже укрывшись под одеялом вместе с ним.       Сквозь сон Пак беззаботно улыбается. Так хорошо просыпаться рядом с тем, кто смотрит на тебя с любовью и трепетом в сердце, кто в сию же минуту готов прижать к себе, и ради кого ты вообще хочешь просыпаться.       Чимина накрывает лёгкое счастье, которое врасплох застало его этим утром, и он лениво оборачивается. Повернувшись, он чувствует, будто внезапно его ударили по голове чем-то тяжёлым, пробудив моментально. Светловолосый недоумевает, подняв одну бровь и замерев на пару секунд.       — Ты? — бормочет Чимин, смотря в чужие глаза, в которых зрачок чаще всего заполняет практически всю радужку, делая их то ли опустошёнными, то ли, наоборот, до безумия вдохновлёнными множеством идей.       — Доброе утро, — Тэхён шепчет слегка таинственно, — мой сладкий.       Чимин был готов ко многому. Но точно не к этому.

***

Этой ночью.

      — Ты что, глухим притворяешься?       Паку в лицо плескают очередной стакан ледяной воды. У него сбивается дыхание, он жадно глотает воздух, не видя и капли жалости в глазах напротив. Его снова бьют по щеке, заставляя краснеть её ещё сильнее, и след грубой ладони отпечатывается на коже, как самое настоящее клеймо.       — Тогда буду брать тебя так.       Жалкие попытки оставить на себе одежду заканчиваются новой пощёчиной. С Чимина жестоко срывают его халат, и чужие слюни, стекающие с подбородка, пачкают его оголённые трясущиеся колени.       Пак полностью обнажён, опозорен и беспомощен. Но он не знает, что делать. Лишь молча сидит на корточках, то ли живой, то ли уже мёртвый. Он слабо дышит и ощущает жгучую боль от побоев. Он не говорит и ничего не видит перед собой, но пытается прикрыть грудь и поджимает колени, провоцируя другого. Грязные и шершавые руки начинают упорнее трогать его, рот с тонкими губами издаёт какие-то противные и кряхтящие стоны, нисколько не возбуждающие, а только отталкивающие и заставляющие хотеть отрубить себе уши.       — Не надо, — тихо и жалко мямлит Чимин, глядя вниз на чужие запястья из-под густых, опущенных ресниц.       — Замолкни.       Между ног просовывается рука, и Чимину кажется, что внутри желудок его уже сам проблевался от отвращения. Пак старается сделать хотя бы что-то, но силы оставили его ещё тогда, когда Юнги вышел из его покоев и дверь захлопнулась.       У Пака горькие слёзы текут горными ручьями, и тело лишь слабо шевелится, как насекомое, попавшееся в паутину и всё ещё надеющееся, что выберется. Да, наверное, Чимин сейчас похож на глупое и ничтожное насекомое, не способное за себя постоять.       В мыслях он давно и с позором сдался, думая, что вскоре его чудовищно изнасилуют, как ходячий труп. Потому что живые не столь убогие, как он.       Живые хотя бы кричат, хотя бы отбиваются, а Пак принимает каждое касание и даже решает слабо раздвигать ноги, надеясь, что чем быстрее это всё начнётся, тем быстрее закончится. Чем больше боли он получит, тем быстрее сломается, и потом просто не сможет что-либо ощущать. Будучи совершенно здоровым, он утратит все органы чувств. Потому что сломанное бесполезно рушить дальше. Всё уже разрушено, уничтожено и бессмысленно. Никто не будет знать, где можно ранить вновь и как умело задеть за живое, ибо внутри всё будет мертво.       Чимин мечтает об этом. Мечтает быть настолько пустым, чтобы уже нечего было терять, чтобы в душе не осталось ничего дорогого и важного для него, чтобы его били, но ни тело, ни сердце этого более не замечало. Не чувствовало.       Он ухмыляется, когда чужие руки уже устраивают его к себе поудобнее. Его бёдра притягивают и сжимают, рот облизывается от вожделения и жажды трогать это тело, не нежно лаская, а грубо хватая и царапая до крови. Такое превосходное, нетронутое тело. Разве не забавно? Он так одинок сейчас, никто не поможет ему, предоставляя идеальную возможность противному и гнилому человеку лишить Пака девственности и выкинуть все его чувства куда подальше. Вон, в конец того коридора, с которого, кстати, доносятся чьи-то неторопливые шаги.       — Чёрт.       Чимина внезапно прикрывают халатом, сброшенным в сторону, и возвращают в прежнее положение.       — А ты смелый. Раз позарился на моего истинного, — эхом разлетается вдоль высоких стен.       Это конец. Одно предложение для мужчины уже служит топором, отрубающим его голову. И ладно, если просто голову. Юнги ведь любит расчленять тела шаг за шагом, дабы растянуть момент. А виселица — слишком лёгкая для него смерть. Мину по душе сжигать заживо в костре, окунать в кипяток или вырывать ногти, а когда ни одного не останется, то начать потихоньку отсекать пальцы.       И всё для того, чтобы человек больше не боялся смерти, а мечтал о ней.       — И чем же вы тут занимаетесь, Чжин-хо? — Юнги сверху вниз смотрит на сидящего в коленях мужчину, который жалобно всхлипывает и смотрит в ноги, чуть ли не готовясь расцеловать их ради спасения собственной жизни.       — Простите меня, господин, простите! Я хотел просто успокоить этого бедного парня! — у него текут и слёзы, и сопли, и всё подряд, что пробирает ещё большим омерзением.       Юнги переводит взгляд на полуобнажённого Пака, который без единой эмоции смотрит вниз, даже не двигаясь, словно кукла, которая красива и будто реальна, однако вовсе безжизненна.       — Господин Ким Тэхён сказал нам всем, что Вы отказались от него. Простите, — Чжин-хо вцепляется в ладони Мина, но поймав на себе озлобленный и презрительный взгляд, сразу отпускает.       — Ким Тэхён? — у Юнги кулаки сжимаются до хруста пальцев, и глаза мрачнеют, перекрываясь безграничной ненавистью. — Ты думаешь, что это оправдает тебя? — звучит голос на несколько тонов ниже, чем обычно, словно доносится из самой преисподней, а не из уст Мин Юнги.       — Помилуйте, я прошу, — тот кричит, рыдает и переплетает пальцы, будто при молитве. — Вы самый справедливый и понимающий господин! Помилуйте, я сделаю всё!       — Я многое прощал тебе, — Мин внезапно начинает улыбаться, осторожно прикасаясь к чужим волосам и поглаживая, на миг подарив другому надежду на спасение. — Но сегодня твоя жизнь зависит не от меня, — эту надежду моментально бросают в бездну, когда брюнет сжимает пряди в кулак и резким движением поворачивает голову в бок, чуть ли не свернув её и заставив внимательно смотреть в сторону еле дышащего парня, который, кажется, сейчас вовсе потерялся в пространстве.       Чимин не хочет их слышать. Он хочет просто стереть себе память и отсечь кисть, вернувшись в прошлую жизнь, пусть скучную и надоедливую, но не такую страшную и невыносимую, как сейчас. Его тело покрывается невидимыми ожогами в тех местах, которые трогал Чжин-хо, и от одной лишь мысли об этом, у Юнги, который отныне не в силах себя сдерживать, помутился рассудок и медленно прорезались белые клыки.       — Чимин, только скажи, и я выпотрошу его кишки прямо у тебя на глазах, — его голос меняется, звучит ещё властнее и вызывает у каждого неприятную дрожь.       — Нет, не надо, умоляю! — Чжин-хо, услышав своего «понимающего» господина, орёт на весь дом. — Господин Пак, прошу Вас! — в его словах выражена явная обида, потому что ещё некоторое время назад Чимин сам выпрашивал спасти его жизнь.       — Только скажи мне, Чимин.       Смотря на истощённого Пака, который даже не отвечает, у Юнги в сердце что-то колется. Да, там что-то происходит. Мин готов поклясться, что не ощущал такого уже очень давно.       — Я отомщу за тебя. Просто прикажи мне убить его, — Мин отчего-то усмехнулся, выжидая, когда Пак вымолвит хотя бы слово, когда сможет показать и открыть всем свою раздирающую обиду и злость, что уже из глотки вырывается, заполняя всё тело.       Не обязательно именно на этого человека, а на весь мир. В особенности, на Юнги.       Судьба ревущего в ногах Чжин-хо для Мина уже всё равно определена, но он хочет услышать любимый голос. Ему жутко интересно, как добродушный, любезный и мягкосердечный Чимин обойдётся с ничего не значащей, никчёмной жизнью.       Пак слегка оборачивается, будто прямо сейчас потеряет сознание, и смотрит в чужие глаза, которые до сих пор кажутся ему слишком прекрасными. Он резко опускает взгляд на выпирающие клыки и молчит, потеряв дар речи от ужаса и страха.       Юнги замечает это, но лишь терпеливо ждёт приказа, как верный слуга.       — Я могу и отпустить его, если хочешь, — Юнги сгорает от мучительного ожидания.       Чжин-хо знает, что Чимин слабый и сердобольный. Он шёпотом молится всем богам, которых знает, и этим злит Юнги ещё свирепее.       — Убей, — произносится еле слышный голос, и Чимин отворачивается, не желая больше видеть Мина столь устрашающим.       Юнги наконец-то дождался и победно ухмыльнулся, уже страстно облизывая языком верхнюю губу в предвкушении, пока Чжин-хо наивно просит его помиловать, подползая к Чимину и смотря опухшими от слёз глазами.       — Твои боги не милостивы к тебе, — Юнги не разрешает приближаться к Паку, хватая Чжин-хо за горло и беспощадно впиваясь в кожу, но не высасывает её кровь, а отрывает мягкую тёплую ткань зубами и откидывает в сторону под звуки неистово громких, страдальческих и яростных криков.       Весь дом слушает, слушают стены и картины, слушают гости и слуги, однако помешать господину никто из них не имеет право. Чимин закрывает глаза и уши, мысленно уже прося Мина прекратить.       Юнги давно не убивал и сейчас, казалось, выпускал всю злость и боль из потайных мест своей души. Он голыми руками рвал кожу, словно голодный и бешеный зверь, глотал кровь и, скорее всего, мог бы вкусить и чужое мясо. Пак ощущал, как возле ноги лежит что-то влажное и мягкое, не сомневаясь, что это вырванный орган. Пару минут казались уже целой вечностью, и Чимин не заметил, как начал бесконечно повторять, словно одержимый, чтобы Юнги остановился. Вопли мужчины сразу затмевали его дрожащий шёпот, а на одежду продолжали лететь красные капли, впитываясь даже во внутренности.       В голове мелькало только то, как до Чимина дотрагиваются ненавистные руки, хоть он и просит пощадить его. Эти воспоминания не хотят уходить, с криками они лишь становятся всё ярче. Он понимает, что даже чужая смерть не сможет стереть их из памяти, она напомнит о них ещё сильнее. Потому что, кажется, Пак уже никогда не забудет подобное, и этот мерзкий голос будет сниться ему множество ночей, где каждый раз он будет просыпаться, понимая, что это давно в прошлом, и каждый раз будет ложиться с мыслью о том, что всё в этом сне до сих пор так реально и правдоподобно, как в эту самую ночь.       Через несколько секунд Чимина всего знобит, но он открывает веки, потому что чувствует трясущиеся ладони на своих щеках, марающие их чужой кровью. Юнги с болью смотрит на него. Зверски убитый и изуродованный труп лежит за спиной. Воздух вокруг пропитывается смертью, душит и не спеша отравляет.       Мина тоже что-то душит прямо сейчас. Он тоже плачет, и Чимин не верит, что, действительно, видит его в таком состоянии. Паку очень плохо, но его истинному, кажется, в сотни и тысячи раз хуже.       — Когда сражаешься с монстрами, нельзя забывать, что можешь стать одним из них, — слабо и холодно выдает Юнги.       Чимин не понимает, неужели Мин так просил убить Чжин-хо ради того, чтобы теперь называть его монстром и приравнять к таким же тварям, каким сам и является? Может, это было лишь уловкой, чтобы показать Паку, насколько он жесток на самом деле. Чтобы пробудить в нём безжалостность и бездушие, которые реально живут в нём, но не показываются, лишь выжидая подходящего момента?       — Ведь я тоже никогда не знал, что стану таким, — голос Юнги дрожит, слёзы еле сдерживаются, но он продолжает говорить, стараясь не опускать взгляд и видеть, как халат с Чимина невольно сползает. — Не знал, что буду хотеть убивать, — испачканные в крови руки нежно гладят его.       Юнги натянуто улыбается, словно видит в этом единственный выход, чтобы скрыть слёзы. Он так слаб и подавлен. Во рту металлический вкус сменяется горечью, что жжёт глотку. Нутро раскалывается на миллиарды частей, а после некоторого молчания Юнги вновь приглушённо говорит, смотря в испуганные глаза.       — Но ради тебя я убью любого.       Маленькая слеза беззвучно капает на руку Чимина, и он замирает. Она такая крошечная, но удивительно искренняя и чувственная. Она самая живая из всех присутствующих.       Пак не понимает, почему ему так хочется попробовать на вкус эти губы, с которых слетает такой сладостный шёпот, и пристально глядит на них, закусывая свои. Трепетные касания Юнги оказываются лучшей наградой и лучшим лекарством. Пак исцеляется, когда его ласкает Мин худыми пальцами и когда смотрит с таким блеском в глазах, отчего солнце на их фоне меркнет.       Чимин пытается дотронуться до бледного лица, уже желанно тянется к нему, не говоря ни слова и считая, что они сейчас вовсе не нужны. Но Юнги отворачивается, до сих пор сожалея о том, что ему пришлось показать себя таким. Ему стыдно. Неудобно. Он испытывает отвращение к самому себе и жалеет Чимина, которому пришлось всё это видеть лишь потому, что у Юнги снесло крышу, и он не смог вовремя прийти в себя и изначально уберечь самое ценное, что у него сейчас есть.       Юнги больше не может. Он не может прятать свои чувства, скрываться за непробиваемыми стенами или сохранять ледяной взгляд, когда внутри пожар всё дотла сжёг. Эта противоречивость приводит его в жуткое бешенство, делает ещё безумнее, чем любого психа, кровожадного, но вместе с тем любящего.       Решив, что Чимина сейчас лучше оставить одного, брюнет помогает ему встать и провожает до покоев, не поднимая голову и стараясь лишний раз не показывать окровавленные клыки и красные брызги по всему лицу.       Ибо сейчас он монстр, не более. Та самая искажённая и изуродованная версия человека, которую и человеком назвать трудно. Юнги никогда не ощущал своё преимущество в том, что может пить кровь. Он видел в этом лишь свою ничтожность и слабость, которую не может побороть и которая, скорее всего, сама избавится от парня, чем он от неё.       Они останавливаются, Чимин тянется к ручке и вдруг бормочет не очень внятно:       — Зайди утром ко мне.       — Хорошо, — слышится еле уловимое в воздухе слово, которое тут же испаряется вместе с тёмной отдаляющейся фигурой.

***

      И сейчас, лежа в одной постели с Тэхёном, Чимин хочет разрыдаться. Неужели Юнги нарушил своё обещание?