серебро

      После встречи с гостями, дегустации привезённого ими вина и многозначительных и страстных взглядов между Минсу и Тэхёном, Чимин лежал на кровати, обхватывая ногами чужую поясницу, и заманивал в сладостный поцелуй, требуя ещё больше ласки. Опьянённый алкоголем и любовью, он не различает действительность от пылких мечтаний, ибо обнимать тихим вечером Юнги — предел всего, о чём можно мечтать. Его поцелуи опьяняют сильнее любого вина, они слаще любого десерта и являются тем самым, во что ты влюбишься, став сумасшедшим и одержимым плавно коснуться их.       Пока Чимин тает в объятиях, облизывает мягкие губы, пытаясь полностью проникнуться близостью, отогнать плохие мысли и просто наслаждаться моментом, Юнги дрожащей рукой неуверенно и незаметно тянется к серебряному клинку, оставленному под небольшой стопкой книг.

***

      Связь между Сокджином и Чимином даже сквозь время не оборвётся, хотя бы потому, что столь большое количество общих воспоминаний не будут застывать в голове, превращаясь в густую и непонятную массу, а наоборот, станут пульсировать сильнее, радуясь, что в памяти ещё есть укромное для них и тёплое местечко.       У Чимина глаза всегда будут наполнены смыслом и заботой, которые даже плачут, испуская свет любви и понимания. Сокджина в сердце охватит некое замешательство, сомнение в том, что он вряд ли ещё встретит похожие. Эти глаза не позволят ему влюбиться в другие, несмотря на то, что на пути ему попадётся огромное множество, выражающее стремление жить или умереть, выражающее целую Вселенную различных эмоций и впечатлений или предстающее перед Кимом совершенно пустым и безразличным, будто чёрные дыры, бездонные и лишённые всего живого.       Во время их разлуки внутри происходит землетрясение и извергаются все усопшие и действующие вулканы, лава которых — это слёзы, такие же обжигающие и горячие, впитывающиеся в ткань рукавов, которыми так старательно Сокджин пытается их вытереть.       Любое расставание оставляет после себя разруху. Любая, хоть минутная близость с человеком трескается и отдаляется. Осколки невозвратимого счастья вскроют твою кожу до костей или помогут двигаться дальше, потому что, разбив вдребезги прошлое, перед тобой они откроют твоё настоящее. Однако, у Сокджина потери не прекращаются.       Сначала уходит истинная любовь, потом умирает сестра, отдаляется лучший друг, и вскоре у Кима не останется ничего, чтобы уйти от него. Вскоре он забудет, что тоже должен что-то получать, а не только беспрестанно терять.       Можно ли забыть что-либо, пока оно само тебя не отпустит? Что нужно сделать, чтобы не видеть одни и те же сны, перестать жить прошлым и сожалеть о том, что никогда больше к тебе не вернётся и не исправится? Кипятком отмывать чужие касания на теле? Налить в глаза кислоту, пытаясь стереть чужой образ, которым ты любовался однажды? Или просто перестать дышать, задохнувшись в безвозвратно утраченном времени?       Верёвки, которые крепко тянут тебя назад, в конце концов перекроют тебе доступ к кислороду. Время излечит лишь тогда, когда ты осознаешь, что именно сейчас нельзя тратить его впустую, тоскуя по дням, которые уже давно закрыл очередной лист календаря.       Чимин — не ошибка жизни, не проклятье или наказание. Чимин — лучшее, что есть в жизни Сокджина.       И после знакомства с ним Сокджина всегда преследовало странное чувство, будто он взбирается на скалу, уходящую ввысь, не имеющую конца. Он падал, но взбирался вновь, каждый раз оставляя у подножия все обиды и разочарования. Потому что наверху, в конце, ему свет давал пленительные и чарующие надежды.       Когда его истинная искренне желала утонуть, уйти под воду, то, возможно, Джин в тот момент тоже погрузился вглубь, и теперь отчаянно пытался сбежать, подняться как можно выше, чтобы больше не ощущать залитые водой лёгкие. Чтобы вдохнуть полной грудью на вершине этой самой скалы, где его ждут.       Он не знает, что там. Или кто. Но в сердце растёт желание не быть одиноким, захватывая все сосуды и нервные окончания, и кружит голову предвкушением счастья, одурманив столь сильно, что Сокджин больше не чувствовал собственных ног. Он взлетал вверх, отрастив крылья за спиной, он шептал молитвы, одновременно проклиная все на свете океаны, моря и реки, где до сих пор на него смотрят печальные глаза и густые русые локоны развеваются прибрежными волнами.       На берегу никого нет, на запястье тоже. Тогда, может, наверху всё-таки кто-то находится?       Сокджин клянётся, что слышит голос Чимина, закрывая глаза от удовольствия, старается взбираться быстрее, дабы позже вместе с ним взлететь в небо, оставив под собой не только моря, но и всю землю, все горы и равнины, оставив других людей и наслаждаясь долгожданным счастьем наедине.       Но когда Сокджин наконец достиг своей цели, Чимина на вершине нет. И, кажется, никогда там не было.

***

      Чонгук и Хосок так радуются и восторженно восклицают, когда получают разрешение покинуть дом, отправившись в далёкий и потрясающий Инсорит. Ведь там солнце, там светло и спокойно, там родной дом и родная тётя, родной воздух и тот самый ручей, где в детстве два маленьких братика пускали кораблики. Он хранил детские слёзы, когда в очередной раз один упадёт, а второй помогает ему промыть небольшую ранку. Родная яблоня, родная кузница и собака Мари наводят чувство ностальгии по старому времени, по беззаботному и милого сердцу.       Однако, боль тоже имеет место в нашей жизни. Комедии становятся трагедиями, солнце тускнеет, прячась за мрачными тучами, а растения увядают и гниют. Люди тоже могут угасать, поблекнув на фоне других.       День не вечен, но ночь тоже имеет свой конец. Дождь в душе может лить многие годы, но иногда это к лучшему, не правда ли? Только тогда он смоет все воспоминания, разговоры и обиды, ложные представления и образы. А когда не останется ничего, то обязательно можно построить что-то новое.       Жить среди руин и обломков, ломать себя, обвинять или просто продолжать жить — пожалуй, самый трудный в мире выбор. Он не встанет перед нами один раз или два. Таких будет тысячи.       Пути трёх приезжих парней расходятся, разветвляются в разные стороны. Сокджин уезжает, Чимин остаётся с Юнги, а Чонгук и Хосок делают свой выбор, решая уйти подальше от ощущения постоянного подчинения.       Грядущей разлуки не избежать, но только так у всех появится возможность построить своё новое счастье.

***

      Когда Юнги наблюдает за тем, как близкие друг другу люди отдаляются, бесследно намереваясь скрыться за сотнями километров, он понимает, что ни разу за свои сто с лишним лет у него не было таких людей. Он никогда не ощущал, что близок кому-то.       Юнги постоянно молчал, ибо никому не было интересно, что с ним. Юнги всегда был равнодушен, потому что равнодушие преследовало его по пятам, было единственным другом, готовым идти за ним всю жизнь. Юнги знал, что шагнув в пламя, он будет гореть там один. А у обрыва с мыслью прыгнуть вниз его никто не попытается остановить или удержать. Потому что он ненужный. Бесполезный и отталкивающий.       Юнги целует Чимина, и вина безжалостно грызёт его изнутри. Губы не чувствуют другие, и из глотки вырывается крик, что отныне сложно сдерживать.       — Прошу, — Юнги отстраняется, оторвавшись от влажных губ, — убей меня.       Он просовывает нож между их телами, подставляя его к груди и стараясь заставить Пака обхватить рукоятку пальцами.       — Я говорил, что готов убить любого, — Мин горько улыбается, пока остриё слегка впивается в область сердца, у своего конца набирая сгусток чёрной жидкости. — Но будет лучше, если умру я сам.       Чимин в шоке смотрит в глаза Юнги, которые молят его наконец-то решиться и сделать то, чего Пак так давно хотел.       — Но потом сожги, пожалуйста, — Мин не прячет слёз, не ждёт ответа, его голос плачущий и хриплый, растворяющийся на чужой коже и обжигающий её.       У Чимина нет сил даже прослезиться, потому что в голове лишь бесконечно крутится «убей, убей». И всё громче и громче. Бессознательно руки упорнее хватают нож, а на лице Юнги улыбка безысходности теперь воткнулась в плоть глубже, чем холодное лезвие.       Чимин вспоминает первую встречу, когда он, полностью опустошённый, сидел на коленях и почти рыдал. Когда он застреливал животных лишь потому, что вдали виднелось лицо кровожадного монстра. Мечты о любви накрылись мечтами об изощрённом убийстве, лютой местью и ненавистью. Но стремление сбросить Юнги со скалы, перерезать его бледную шею или отравить, чтобы потом, довольно ухмыльнувшись, наблюдать за предсмертными конвульсиями, сменилось стремлением быть рядом с ним всю дальнейшую жизнь.       — Я не хочу убивать тебя, — Чимин ничего не видит в глазах напротив, теперь закрытых и смирившихся, с уголков которых до сих пор стекают прозрачные капли.       — Хочешь. Ты всегда хотел, — Мин подталкивает его, тёмная кровь течёт не спеша, пробирая своей жуткостью до мурашек.       Юнги понимает, что смерть его давно охватила, забрала всё живое, остановила сердце и дыхание. Он давно мёртв, а очередной кинжал в грудь ничего не изменит. Лишь огонь до конца сожжёт его остатки, превратит в пепел, чтобы больше не дать возможности ожить снова.       Потому что сейчас Мин жалеет, что выжил. Жалеет о своём существовании, пытаясь отныне извиниться за это. Сказать «прощай» во второй раз не составит труда. Но трудно оставить любимого человека, который, благодаря своей чистой душе, заслуживает намного больше. Который не должен жить так, как сейчас, и вовсе не был обязан проходить мучения и пытки, связанные с одним единственным именем. Юнги знает, что он искренне зол в этом мире именно на себя, а не на кого-то ещё. Зол на Мин Юнги.       Постоянно сражаясь с врагами, он забывал, что для начала следовало победить себя. И никогда раньше не верив в Бога, он сейчас исповедуется перед ним, перед Чимином и собой, вонзая остриё в своё тело.       — Прекрати, — Чимин начинает кричать, когда ладони Мина вынуждают его без капли жалости убивать своего истинного. — Юнги, не надо, — он всячески пытается отобрать злосчастный нож.       — Я хочу, чтобы вернулся прежний Пак Чимин, — Мин шипит, ощущая явное сопротивление.       И внутри чуть не захлёбывается в слезах, но медленно тянет жалкую улыбку, когда перед глазами всплывает тот самый, униженный своей меткой и судьбой, светловолосый парень, обозлённый на весь мир. Тот самый Чимин не был ослеплён количеством монет, роскоши и безграничной властью. Он искал в этом доме такое же подлинное чувство, которое сам испытывал. Чувство, идущее из самого сердца.       — Ты вернёшься ради меня? — Юнги обращается к своим воспоминаниям, считая, что лучше было бы оставить всё, как есть.       Тогда их связывала бы только злость. Правильно ли сделал Мин, когда захотел оставить метку? Именно вернуть время назад и просто отпустить того, кому без тебя было бы в сотни раз легче — всё, о чём втайне грезит Юнги.       Чтобы умереть, надо толкать ещё глубже, но Пак тянет оружие на себя, пытаясь отстраниться. В душе он всегда знал, что даже при самой удобной возможности пролить чужую кровь, руки его просто не смогут этого сделать, не решатся и не посмеют. Чимин не сможет убить истинного, как бы он не хотел этого.       — Я люблю тебя, — Пак повторяет это миллионный раз, но Мин не реагирует, слыша сбивчивые вдохи и продолжая настаивать на своём.       Ведь когда Пак убьёт, он же почувствует облегчение? Юнги надеется, что вместе с его смертью сможет улетучиться и всё остальное, приносящее тревогу и обиду.       — Ты не любишь.       — Если бы не любил, не целовал бы, — вопли начинают разлетаться по всей комнате. — Да, я ненавидел. Но лишь из-за того, что так сильно нуждался в тебе, — Чимин хватает чужое лицо тёплыми ладонями, вытирая пальцами крошечные капли и стараясь донести свои слова до помутневшего сознания Юнги. — Если ты тоже любишь меня, то верь мне.       Рана кровоточит. А у Мина в эту секунду возникает столько мыслей в голове, хаотично двигающихся и не останавливающихся. «Полюби меня или убей» — единственное, что изначально хотел сказать Юнги Чимину, поставив перед ним этот сложный выбор. Он банально устал от одиночества и нахлынувшего угрызения совести, думая, что теперь станет причиной несчастья другого.       Ладони плавно отпускают бледные щёки, еле слышное «всё хорошо» успокаивает и даёт шанс снова доказать всю глубину своих чувств.       — Я расскажу тебе кое-что, — Юнги сдавленно шепчет, не зная, рад или огорчён такому исходу.