1.3.
9 июня 2018 г., 19:01
Сейчас
Они расходятся в разные стороны. Он — искать старшего брата. Она — смысл существования в этом прогнившем ото лжи и провонявшем чужими страданиями мире. Первородный не сомневается — Кэролайн справится. Она сильная девочка. Перед тем, как распрощаться и в этот раз, похоже, навсегда, Форбс искренне желает ему удачи. Он провожает взглядом уезжающую машину и щурит глаза. Наступает рассвет. Мистик-Фолс остаётся позади. Клаус едет в Нью-Йорк, и этот город он выбирает неспроста. Всякий раз, когда Элайджа, Ребекка, или он сам уезжают, отделяясь от семьи, находятся те, кому известно, куда они движутся и зачем. Как это работает, спросите вы. Неважно, стоит принять как факт: только Майклсоны разбегаются в стороны — об этом тут же узнают все, кто тесно и не очень связан с паутиной. Слухи расходятся быстро. Длинных языков с лихвой в каждом уголке земного шара. Откуда? Для знающих ответ плавает на поверхности. И эта история, как многие поучительные притчи, уходит корнями в древность. Когда-то давно Элайджа грезил о создании идеального общества. Этакой объединённой группы вампиров, в совокупности представляющих собой сообщество, способное прогнуть под себя всех прочих созданий, включая людей. Сейчас Клаус с уверенностью может сказать, что Ницше со своей идеологией фашизма и рядом не стоял бы с Элайджей. Ведь под вполне, казалось бы, обычным желанием сотворить нечто отличное, возвышенное над привычным и прочим, он прятал банальное стремление к господству. Всем ведь знакома эта заезженная тема с нездоровой тягой к власти у отдельных личностей. Всё кончилось плачевно. Элайджа обжёгся и кое-что осознал. Клаус никогда не говорил с ним об этом — особой надобности не возникало. Зачем ворошить былое? Так или иначе, Майкл, их ублюдочный отец, сам того не осознавая (или осознавая, кто его разберёт), не дал старшему сыну положить начало геноциду, вовремя появившись из ниоткуда, как блядский черт из табакерки. Клаус, скрежеща зубами, признал, что сам удержать брата не смог бы. Да что там — он бы присоединился. Собственно, Элайджа, оступившись, ускорил распространение адской чумы, за ней последовало появление охотников, а далее — расселение кровопьющих везде, где можно и нельзя. Со времён последовавшей за этими событиями переоценки Элайджей системы ценностей, полного краха его попытки возвести протофашизм в массы, последовавших за этим отцовских истязаний и травли сородичами прошли целые столетия, но обращенные им вампиры — не все, но некоторые — по-прежнему были ему если не верны, то благосклонны к его визитам, что значительно облегчало задачу Клауса. Что задачу усложняло, так это войны родословных, ограничивающие гибрида в выборе информатора. А действовать необходимо быстро. Так что идея навестить детишек братца опускается в конец списка и помечается как план B, а лучше C или — чтоб не мелочиться — Z. Что и радует, и огорчает, так это то, что выкормыши заимели огромное влияние: кто-то построил целые структуры, окопался на местах высокопоставленных лиц; кому-то посчастливилось завоевать любовь миллионов, приобщившись к искусству, исключающему необходимость раскрывать свою личность; прочие обрели славу великих убийц и настоящих садистов. И последних, что не вызывает изумления, подавляющее большинство. В конце концов, вампиры, несмотря на своё мнимое очарование, просто животные. И всё же, то тварьё, что обратил, да и, чего греха таить, воспитал Элайджа, имеет все необходимые навыки и качества, чтобы к чертям разнести этот мир, а на его руинах возвести модерн-фермы с взращиваемыми на них людьми в качестве живого мяса. Иначе говоря, не прилагая особых усилий, Элайджа, потерявшись в искажённых образах личной утопии, создал целую родословную кровососущих, помешанных на своём раздутом эго и вожделеющих взобраться на самые высоты. А лесенки-то из хребтов и позвонков. Клаус готов покаяться — и он натворил немало ужасов. Но его целью всегда была собственная выгода. Даже создавая гибридов, первородный предрёк их гибель. Новая раса, отдельный вид, да. Только зачем ему конкуренты? Быть единственным в своём роде куда выгоднее, чем выделяться из массы образом Бога, порождающего полукровок. Почему же выкормыши ненавидят друг друга? В чем причина бойни между родословными? На самом деле, это как столкновение нескольких фракций. И не стоит забывать, что выше всех стоят те, кого Майклсоны обратили лично, а уже после — те, кто продолжил их родословные. Первообращенные — вампиры, захватившие себе власть кровными линиями, знакомые-друзья-любовники-любовницы Клауса, Элайджи, Ребекки, Кола и Финна. Они — главная проблема всей нечисти. Бельмо на глазу охотников, ведьм и оборотней. Сами по себе вампиры не так сильны, какими становятся, сбившись в кучку. В этой кучке формируются свои правила, свои законы, свой кодекс. Первообращенные имеют в себе черты своих сиров. Исключения — редкость. Это почти колесо сансары — всё циклично, всё повторяется. Элайджа уделял слишком много внимания тем, кого обращал. Он старался стать для них всем, заменить их мысли своими, научить всему, что знал сам, но его гиперопека часто приводила к неизбежному появлению любимчиков, буквально помешанных на нём, что неминуемо заканчивалось мучительными смертями. Из зависти тех, других, кому не посчастливилось подобраться к объекту обожания как можно ближе или из-за чего-то другого. Если бы Клауса спросили, какими он видит вампиров, которых обратил его старший братец, он бы ответил — ревнивыми ублюдками. Сам он никогда не толкал мудрые речи, не диктовал наставления; обращал или для развлечения, или в наказание. Поэтому его кровная линия — жестокие, сломанные и изувеченные вампиры, потерявшие всё, что у них было, как до формальной смерти, так и после. Но зато они хитры и безрассудны. Плюс для тех, кто хочет власти и всеобщего обожания/уважения. Ребекка поддавалась влиянию эмоций и обращала исключительно тех, к кому испытывала симпатию или жалость. Как итог — стадо недолюбленных, недоласканных вампиров, влачащих жизнь в жалкой попытке обрести счастье. Клаус не уставал поражаться (раньше, по крайней мере), как так выходит, что у Ребекки каждый второй — или псих, или их враг. Конечно, он во всём винил излишнюю влюбчивость сестры (жалеть её Клаус перестал после истории с охотником; тогда Ребекка перешла все границы, и довела братьев до белого коления). Кол обращал людей, невзирая на их статус, пол, внешность, вообще всё, что имело значение для его братьев и сестры. Конечно, он во многом был похож на Клауса, но действовал хаотичнее, как буря или ураган. Понять его тяжело и трудно, порой Клаус жалел о том, какими холодными стали их отношения. Он любил — любит — брата. Всех братьев. И сестру, хоть она и притягивает к себе посторонних чужаков, сулящих кучу проблем. Её отношения с Марселем — бальзам для души. Не приходится нервничать, отгонять от себя — беспокойные мысли, а от Ребекки — ухажеров. Но что-то Клауса понесло. О чем он вообще думал? Точно! Родословные, мать их. Помимо прочего, всего того, что гибрид уже припомнил, про себя он подметил — нельзя забывать про эгоизм и жажду наживы. Уж кто-кто, а бессмертные — те ещё эгоисты и жадины. Все без исключения. Прикидываются овцами, а начнёшь сдирать шкуры — волки, голодные и злобные звери. Вампиры, увы, глубоко больные создания — Клаус видит в этом свою вину и вину своей семьи. Но тем веселее жизнь, чем извращенней тот, кто её проживает, разве нет? Извращения несут удовольствия, а истинные удовольствия сокрыты от любопытных глаз в сердцах мегаполисов. Всякая нечисть, которой скучно живётся, не прочь оторваться в местах, специально отведённых для весёлого времяпрепровождения… Ах да, к чему это вообще вспомнилось первородному? Нью-Йорк, Вашингтон, Лос-Анджелес, Токио, Москва, Лондон, Шанхай, Гонконг — краткий список тех городов, в которых любой вампир чувствует себя как рыба в воде. Сити подобных размеров манят своей раскрепощенностью, вседозволенностью, но вместе с тем скрывают под подолом роскоши из неоновых огней и сияющих высоток, пронзающих шпилями сгустившиеся в небе облака, жестокость и порочность. Здесь каждый второй — убийца, всякий третий — жертва. А первые — люди, ищущие запретных развлечений; те, кто готов сорить деньгами и угрожать своими связями, а связи таких уродов могут и распространяются и на нечисть, поскольку ведьмы работают на политиков и прочих ведущих государственных лиц в качестве экстрасенсов (да-да, и такое бывает) и врачей, а оборотни служат охраной, как сторожевые псы. Что до вампиров, то их используют как игрушки или средства для омоложения (люди кровь их хлещут, проще говоря, наивные скоты). Вампиров поймать легко — достаточно одной дозы вербены, чтобы монстр стал послушным домашним зверьком. Не стоит раскрывать каждому встречному свою сущность. Велика вероятность наткнуться на сестру брата кузена дяди по маминой линии, который если не сам, так имеет в знакомых пару Ван Хельсингов. Охотников не боятся только Майклсоны. Особо опытные тоже не очень опасаются, но, увы, таких мало. В основном, либо избегают, либо погибают, засветившись. В конце концов, скольких бы ты не убил — другие охотники узнают об этом, следуют по пятам и… Насколько Клаусу известно, существуют как минимум три действительно влиятельных группы вампиров. На каждую кровную линию по одной. Чуть ниже по иерархии стоят те, кто «пробивается»; они образуют свои небольшие кланы, заручившись поддержкой ведьм или оборотней. Информаторы, вампиры-одиночки, веганы и прочие — последняя ступень. Те, кого обходят стороной, высокомерно морщась, обосновавшиеся на вершине иерархической цепочки. От возраста мало что зависит. Одна из немногих старых знакомцев Клауса (и его (в прошлом) доверенное лицо) живёт в Нью-Йорке не одну сотню лет. Она из тех, кто предпочитает не лезть в драку, но заведомо знает, кто её начал и почему. По приезде Клаус снял номер в одном из местных отелей. Дождавшись ночи, он отправился в клуб, что в самом сердце Нью-Йорка. На входе пара амбалов оглядели его, словно сканируя взглядами. Клаус сверкнул расплавленным золотом зрачков и улыбнулся-оскалился ртом, украшенным острыми клыками. Фигуры понятливо расступились в стороны, пропуская его без очереди. Внутри всё разрывалось от басов, стробоскопы крутились на триста шестьдесят, разукрашивая цветными бликами танцпол, глаза слепли от количества обнаженных тел, извивающихся в такт мерзотной музыке. Клаус морщится, пробираясь сквозь обдолбанную толпу, стараясь пропускать мимо ушей откровенно мерзкие предложения и сбрасывать с себя вездесущие ручонки полуголых сук и сучат. Его цель — добраться до лестницы, ведущей наверх. А народ вокруг ликует: наркоты, стриптизёрш и виски хватает, чтобы привлечь молодых шлюх, ищущих приключений на одну ночь, и зрелых мужиков, которые не прочь нагнуть какую-нибудь девочку (или мальчика) в туалете. Девочку — да, ведь почти все куклы в зале или у бара, или в випе — это всегда молоденькие нимфы (обоих полов). Забавно, но Клаусу вспоминается услышанное им пару десятков лет назад от местного вампира-завсегдатая: «Секьюрити запрещается жрать посетителей, трахаться с ними или выгонять их. И никаких драк». Основателем заведения была Рената. Обратил, её Клаус в тысяча четыреста девяносто четвёртом, когда началась охота на Кэтрин. Рената — хитрая, умная, довольно красивая (для вампира) светлокожая женщина европейского происхождения лет тридцати на вид. Многое из того, что с ней связано, Клаус предпочитает не вспоминать хотя бы потому, что это прошлое. Вязкое, темное, липнущее изнутри к черепной коробке. То, что ему хочется забыть. Они не друзья. Он — её сир. Не более того. Но этого достаточно, чтобы заявиться в самое сердце «владений» Ренаты. Клаус добирается до лестницы раздражённым, с трудом сдерживая себя от того, чтобы оторвать кому-нибудь руки. Отряхнувшись, гибрид кривится от ощущения фантомных прикосновений и, послав нахер осторожность, преодолевает ступени одним махом. Охрана открывает перед ним дверь, безмолвно пропуская в освещённый коридор. Ступая вперёд, первородный ошарашенно оглядывается вокруг. Темные стены украшают узоры перламутровых человеческих костей. Потолок — сплошь рубиновые, лиловые и бирюзовые оттенки. Пол устлан черной плиткой с золотой вязью. Что за выплески бешеного дизайнера? Художник внутри Клауса забился в предсмертных конвульсиях. Это место было кошмарны преступлением против его чувства прекрасного. Дойдя до двери, ведущей в кабинет, гибрид берётся за ручку и вдруг замирает. До него доносится знакомый голос. Говорящего перебивает хриплый низкий смех Ренаты. Удивленно, но презрительно фыркнув (Клаус в состоянии сложить два и два), первородный толкает дверь. Внутри его встречает картина маслом: помимо блистательной Ренаты, сидящей за столом, в кресле у камина устроился Стефан Сальваторе, улыбчивый весь из себя, совсем не похожий на себя самого. Будто бы он не лишился брата. Клаус кисло улыбается. Похоже, сегодня (не) его день. Рената отводит взгляд от Стефана и нехорошо улыбается Клаусу, застывшему в дверном проёме. — А я всё думала, как скоро ты приедешь. По её глазам Майклсон понимает, что разговор будет не из приятных.
