Раздевалки, секс и математика

Стэн маялся. Подошел к зеркалу и целых несколько минут смотрел на свое отражение. Прямые черные волосы. Глаза, в глубокой синеве которых спряталось что-то, подозрительно напоминающее страх. Вздрагивающие крылья чуть вздернутого носа. Нервно закушенная нижняя губа. Последнее стало для него открытием. Стэн с негодованием освободил губу и попытался взять себя в руки. Но, стоило ему отвернуться от зеркала, как губа снова оказалась зажатой между резцами. Он разложил на столе тетрадки и ручки. Выудил из-под кровати карандаш, который укатился туда еще в прошлом месяце и с тех пор мирно там полеживал. Раздобыл даже линейку, хотя всегда считал, что линейки у него нет и не было, - она оказалась на самом видном месте на столе, в банке с другими канцелярскими принадлежностями. Очевидно, обнаружить ее раньше мешал монитор, оттягивающий на себя все внимание. Закончив со всем этим, Стэн, не зная, что бы еще такое предпринять, сходил и внепланово вымыл руки. По пути он наткнулся на Спарки, возлежавшего на коврике в коридоре и вполне довольного жизнью. При виде Стэна Спарки поднял голову и радостно застучал по коврику хвостом. Он вообще был на редкость дружелюбный пес, и Стэн любил его, несмотря на своеобразное поведение Спарки с другими собаками. - Как дела? – Он присел на корточки рядом с псом и протянул руку, чтобы потрепать острые собачьи уши. Спарки охотно подставил голову под ласкающую ладонь, непрерывно виляя хвостом и добродушно щуря свои умные карие глаза. Стэн подумал, что бы еще ему сказать. А, впрочем, надо ли? Спарки и так понимал его – без слов. - Хороший мальчик… Хороший. Спарки, пожалуй, был единственным, кто понимал его. И он никогда не делал проблемы из своих пристрастий. Стэну очень хотелось бы взять и последовать примеру своей собаки. Вот Эрик обрадовался бы… Что собака, что хозяин, - оба кто? Правильно. Пи****сы. Два ахтунга. - Ну вот… Нужно снова идти мыть руки. Да ну тебя, Спарки. Пес зевнул, показав молочно-белые клыки в бахромке черных губ, и вслед за Стэном поднялся с пола, все так же повиливая хвостом. А потом хвост замер, - вместе с собакой, насторожившей уши и всем телом повернувшейся в сторону звука, которого Стэн пока не слышал. - Спарки? Хлопнула входная дверь. Стэна бросило в холодный пот, а сердце вдруг стукнуло так, что он почувствовал боль в груди. - Стэнли, милый, к тебе пришли! – донесся снизу звонкий голос матери. Стэн закусил губу. … Сказать, что у него разболелась голова. Или – что внезапно подскочила температура. Или – что его, наверное, сейчас просто вырвет. Сказать хоть что-то. Мертвым притвориться, на худой конец. - Да, мам. Спарки гавкнул, заслышав чужие шаги на лестнице. - Заткнись, - прошептал Стэн. Ему интересно было, сколько еще он сможет бороться с подступающей дурнотой. Очень интересно. Это был весьма актуальный на данный момент вопрос. – Молчи. А ты быстро, - без особой радости заметил он, когда Кенни показался на верхней ступеньке лестницы. Про себя он с еще меньшей радостью заметил, что Кенни все-таки мог бы провозиться подольше… Или вовсе раздумать приходить. Кенни был не из тех, кто трепетно выполняет поручения учителей. Мистер Гаррисон был не из тех учителей, чьи поручения ученики трепетно выполняют, и то, что Кенни явился-таки заниматься со Стэном (математикой, не больше и не меньше) было, на самом деле, событием скорее исключительным, нежели обыденным. Кенни не сильно волновало, что думает мистер Гаррисон о его успеваемости; кажется, такие вещи, как мистер Гаррисон и его соображения, Кенни не волновали в принципе. Но, тем не менее, он пришел. Спарки ободряюще ткнулся носом Стэну в колени. - Ну пошли, - прозаикался Стэн. Говорить спокойно нечего было даже и пытаться. Обстановка к тому отнюдь не располагала. Его мутило довольно сильно, и он не мог припомнить случая, чтобы его так тошнило рядом с Вэнди. Вэнди вообще вспоминалась с трудом, если уж на то пошло. Кенни с любопытством посмотрел на него. И кивнул. … Он пропустил Кенни вперед себя, - вежливость диктует свои правила, и хотя бы иногда хорошо бы этим правилам следовать. Стэну ужасно хотелось захлопнуть за ним дверь и исчезнуть куда-нибудь подальше. Быть счастливым с тем, кого любишь, не так-то легко, как говорить об этом. Или думать. Стэн вздохнул и шагнул в комнату. Замок щелкнул – с какой-то ехидцей, то ли насмешливо. Что, в общем-то, особой роли не играло. Стэн не мог представить, кем нужно быть, чтобы над ним не насмехаться. Даже Кенни… Стэн еле выдохнул, внезапно почувствовав себя прижатым к своей же двери. Мелькнула мысль, что Кенни вдруг стало плохо, - может быть, его тоже тошнит? может быть, они оба просто чем-то отравились, отчаянно подумал Стэн, - и он не удержался на ногах… Но, с беспокойством взглянув на Кенни, Стэн оценил всю безнадежность этой идеи. Кенни прижимал его – прижимался к нему, всем телом прижимался, буравя его широко раскрытыми голубыми глазами, - вполне осознанно. И весьма целенаправленно. Сердце подпрыгнуло до самого горла. Стэну стало дурно, и он едва удержался от того, чтобы не начать сползать по двери на пол, - ноги задрожали и предприняли попытку подогнуться. Пока еще робкую, и пока еще он мог с ними справиться. Но вряд ли это могло продолжаться долго; Стэн чувствовал запах пота, пробивающегося сквозь преграду дезодоранта, и лицо Кенни в обрамлении мокрого – снег, что ли, пошел? – меха поплыло перед его глазами. - Какого черта… Кенни… Кажется, на слабый выдох ушли последние остатки голоса. А потом Кенни сделал невозможное. Подняв руку – длинные бледные пальцы, неровно подстриженные ногти, воспаленная царапина на запястье, - он ослабил шнурки на капюшоне. И небрежным, аристократическим, странно не идущим ему движением откинул капюшон назад. У Стэна замерло дыхание. Сам он весь замер, как в тот день, когда ходил навещать Кенни по поручению мистера Гаррисона, - в тот самый, первый день. Кенни смотрел на него своими огромными голубыми глазами. Рваная челка упала ему на лоб, и в свете лампы, горящей за его спиной, его светлые волосы переливались и золотились, озаряя голову Кенни каким-то волшебным сиянием. Он был так близко, что Стэн мог рассмотреть его лицо во всех деталях, - наверное, впервые за всю историю их знакомства, но единственным, что успел заметить Стэн, были умилительные веснушки, светлые, робкие и неизвестно откуда взявшиеся на бледном носу Кенни посреди долгой морозной осени. Потому что Кенни наклонился к нему – Стэн не удержался и все-таки немного сполз по двери вниз, - и поцеловал его. Сперва Стэн даже не понял ничего. Потом дернулся, охваченный ужасом и отвращением. И почувствовал, как сильные – откуда столько сил? – руки обняли его, не давая отстраниться. … Сквозь бешеный стук крови в ушах Стэн услышал, как за дверью заскулила собака. И шкрябанье когтистой собачьей лапы по деревянному косяку. Спарки, малыш… Хороший мальчик… Ему было дурно – он сам не знал, как это так получилось, что до сих пор его не вырвало. Его пробирала какая-то противная мелкая дрожь, похожая на озноб. Только холодно Стэну не было, - ему было жарко. - Кенни! Твою мать, что ты творишь? Стэну показалось, что он кричал, - и он смолк, испуганный, что сейчас на его крики прибежит мать. Узнать, что такое происходит с ее сыном. Спокойным в общем-то сыном, сыном, который не повышает без надобности голос, который сейчас должен заниматься (математикой!) со своим школьным другом… а не цепляться вспотевшими пальцами за гладкую поверхность двери в нелепой попытке не сесть на пол. С сыном, который никогда не целовался – о Боже, Боже, Боже, за что? - с мальчиками. Который никогда не задумывался о Кенни дольше, чем того требовали связывающие их отношения не самых близких в мире одноклассников. Который никогда не чувствовал, как это – когда к тебе прижимается твой друг, пусть не лучший, но все-таки давний друг, знакомый тебе всю жизнь, когда он прижимается и целует тебя – о Боже мой! – в губы, и ты чувствуешь, как между губ пробирается его горячий язык и касается твоего языка так уверенно и нагло, что всякая воля к сопротивлению пропадает, как будто ее и не было. Если она вообще была. Спарки заскулил громче. Спарки был единственным – кроме Кенни, конечно, - кто слышал его крик, который и криком-то не был. Надорванный полушепот, отчаянный и яростный, растерянный и испуганный, - вот чем был крик Стэна, и отреагировала на него только собака, умный, верный пес, способный, к сожалению, лишь скулить и царапать когтями дверь в комнату. Кенни прищурился и улыбнулся. Чистые голубые глаза. Чистое, как будто осунувшееся от постоянного недоедания лицо. Чистая, непонятная, неземная какая-то улыбка и прямой, открытый, но ускользающий взгляд. - Кенни… Он обнимал Стэна, и Стэн чувствовал неожиданную властность, с коей руки Кенни касались его вспотевшего под футболкой тела. Он и не подозревал, что Кенни может быть таким властным. Он не подозревал, что ему это может понравиться. Стэн подумал, как это все дико и абсурдно. Как во сне, где все дико и абсурдно по определению. Сны исполняют наши желания, но делают это таким образом, что редко когда выпадает случай проснуться не в холодном поту. Но он же не во сне. Кенни же не сон. Кенни поцеловал его еще раз. Теперь уже по-другому… Господи, это можно делать и по-другому?.. Слюны теперь было больше, и язык Кенни полез глубже, усиливая рвотный позыв. Желудок свело спазмом. Стэн довольно-таки рассеянно заметил про себя, что поцелуй Кенни действует на него странно, и от него сводит не только желудок, но и живот… самый низ живота. Это было абсурдно и дико. Так не должно было быть. Так же нельзя. Спарки в коридоре гавкнул и стих. … Возможно, Кенни никогда не был по-настоящему равным Стэну и никогда не имел превосходства над Стэном. Хотя сам Стэн, по натуре в общем-то парень совестливый и, что называется, толерантный, об этом не задумывался и, наверное, только на уровне подсознания что-то такое иногда чувствовал. Это могло быть делом привычки – и даже не его лично, а общества, в котором он обретался большую часть своей жизни. Общества Эрика и Кайла, Баттерса и Твика, - детей из благополучных семей, чьи родители ходили на работу и приносили домой зарплату, и были в состоянии хорошо кормить и хорошо одевать всех своих домочадцев. Все дети в какой-то степени смотрят на окружающих глазами своих родителей. В сущности, Кенни большей частью воспринимался ими в качестве массовки. Стэном в том числе. По крайней мере, до некоторого неясного момента. Происходящее становилось тем более неправильным, недопустимым и попросту невозможным по мере того, как Стэн осознавал сей факт. - Кенни! Кончай, это не смешно! Кенни вскинул глаза. Не поднял, а именно вскинул – резким, агрессивным даже движением. Его волосы взметнулись золотистой переливающейся волной. Он облизал обветрившиеся губы и улыбнулся, все так же щурясь, показал будто в оскале плохие зубы нерегулярно питавшегося ребенка. - Но ты ведь этого хочешь, Стэн? – Он прижался еще теснее, бедрами к его бедрам, и Стэн почувствовал, как что-то ткнулось ему в пах сквозь плотную ткань штанов. – Ты ведь еще с бейсбольного матча мне глазки строишь… Кенни придавил его к двери так, что у Стэна сперло дыхание. Уперся коленом в дверь между его раздвинутых ног, будто бы ненарочно взяв сначала чуть выше, чем надо было… Боль была не такой уж и сильной, но, говоря откровенно, согнуться Стэну помешало только тело Кенни, намертво фиксирующее его в вертикальном положении, и прижатые к двери запястья, на которых стальными браслетами сомкнулись чужие пальцы. - Шлюшка. Дико было слышать негромкий, чистый голос, абсолютно внятно произносящий такие вещи. - Чувак… - выдохнул Стэн с трудом. Кенни наклонился и поймал зубами его и без того искусанную нижнюю губу, потянул, не сводя с лица Стэна ясных голубых глаз. Отпустил. Он был чужим сейчас – совершенно чужим, этого Кенни Стэн не знал и, если честно, не хотел бы узнавать. – Да что с тобой такое? На языке растекся солоноватый привкус крови. - Со мной? Стэна мутило. Он был потрясен, растерян, рассержен, но все эмоции в нем заливала убийственная тошнота, - ему было плохо, и он почти не отреагировал, когда Кенни неловко перехватил его запястья одной рукой. Впрочем, колено между ног тоже не добавляло энтузиазма к сопротивлению. Нисколько. Ни капли. Это была весьма эффективная миротворческая мера. - Со мной ничего. – Кенни забрался освободившейся рукой под его футболку. Ладонь была жаркая и потная. Прикосновение ее обожгло грудь Стэна. – Это с тобой… - Кенни кончиками пальцев с силой сжал обнаруженный сосок. Стэн попытался выразить протест, выгнувшись между Кенни и дверью, но особого эффекта на его положение маневр не оказал. Выгибаться, в сущности, было почти некуда. - Какие-то проблемы. … Рука, кажется, хрустнула. Воткнувшись в плечо с такой силой, она просто не могла не хрустнуть. Искры из глаз – пожалуй, очень подходящее к сему случаю определению, Стэн бы не удивился, если бы, приоткрыв зажмурившиеся в процессе падения глаза, обнаружил черные пятнышки тлеющего ворса на ковре перед собой. На фоне этого даже не особенно чувствовались колени, которым пришлось со всего размаху впечататься в пол. Что было, надо отметить, весьма отрадным фактом, поскольку руки – и ставшая третьей точкой опоры для Стэнова тела, и вторая, вывернутая таким образом, что запястье нашло себе пристанище между лопаток, - доставляли множество ярких, чувственных ощущений, коих Стэну хватало с избытком, не вызывая никаких потребностей к какому-либо дополнению со стороны остальных частей организма. - Давай, - прошептал Кенни ему на ухо, склонившись так низко, что волосы на виске Стэна шевельнулись от его дыхания. Коснулся края уха кончиком языка, - ощутив прикосновение чего-то мокрого и горячего, Стэн дернулся весь от отвращения. Что не добавило комфортных ощущений его вывернутому плечу, вдобавок он наверняка потерял бы равновесие и ткнулся лицом в пол, если бы Кенни не удержал его. – Сделаем то, чего ты хочешь. Ты ведь не будешь звать мамочку, Стэн? Он провел языком вдоль всего края уха и даже ухитрился куснуть его. - Нам же не нужно, чтобы кто-то мешал. Одна рука у Кенни оставалась свободной, и эту свободную руку он использовал для того, чтобы обхватить Стэнов подбородок и заставить Стэна отвернуть голову, открывая шею. Стэну как-то не приходилось раньше задумываться о том, насколько неприятен может быть поцелуй в такое чувствительное место… Хотя, говоря по правде, ему и сейчас пришлось думать больше о том, чтобы не упасть, поскольку Кенни навалился на него всей своей тяжестью, и рука, в которой и так уже что-то хрустело, начала предупреждающе дрожать с явной угрозой подломиться. - Сволочь! – придушенно выдохнул Стэн. Что еще ему оставалось в подобном положении, он не знал. Он даже выразить толком свою мысль не смог, потому как с закинутой головой особо мысли не повыражаешь. С этим бы согласился даже Картман, который в основе своей жизненной философии имел принцип ни с кем не соглашаться. - Тебя возбуждает нецензурная брань? – заинтересованно шепнул Кенни. … Стэн подумал, что у него, наверное, вследствие шока развилось раздвоение личности. Потому что больше всего на свете ему хотелось знать, что дверь в его комнату крепко заперта. Мама готовит на кухне ужин. Отец после рабочего дня заглянул в бар пропустить стаканчик пива и посмотреть с приятелями матч в прямом эфире. Шелли давит прыщи у себя в комнате и ни за что не покажется из нее раньше, чем закончит свое занятие… Все члены семьи заняты своими делами, и никому из них не придет в голову сходить и проверить, как там мальчики занимаются математикой и не нужна ли им помощь. Да, именно так. Только вот еще, и вряд ли меньше, Стэну хотелось, чтобы хоть кто-нибудь да и задумался, не слишком ли усердно дети учат уроки. Черт побери, он обрадовался бы даже Шелли, если бы ее появление… Хотя бы Шелли. - Нравится, Стэн? К его судорожному, частому и тяжелому дыханию прибавилось какое-то невольное творение голосовых связок, - недоразвитый оборванный стон, рожденный болью, напряжением и гневом. Пальцы заломленной руки конвульсивно сжались в кулак. Стэн почувствовал, как вонзаются в ладонь коротко остриженные ногти, и мертвой хваткой впился другой рукой в ворсистый ковер. - Только не кончай так быстро, - промурлыкал Кенни, прижимаясь животом к его спине и мягким жестом отводя с лица Стэна слипшиеся от выступившего на лбу пота волосы. – Мы же еще до самого интересного не дошли. Он прижался к Стэну сзади, и Стэна передернуло от отвращения - сомнений в том, что ткнулось в него между ягодиц, почему-то не возникло. Кенни обнял его за талию, доверительно поинтересовался у растрепанного Стэнова затылка: - Твердый, да?.. А твой? - Твою мать! – хрипло охнул Стэн, чувствуя, как горячие пальцы Кенни возятся с ремнем на его джинсах, и будучи способным лишь на слабое ерзанье, которое моментально было пресечено нажатием на заломленное запястье. Он не мог помешать джинсам стать вдруг слишком свободными, и точно так же оказался бессильным перед приступом жаркого бессмысленного стыда, охватившим Стэна, когда чужая рука бесцеремонно оттянула резинку его трусов. – Какого черта ты… Хватит! Он захлебнулся собственным дыханием. … Как-то раз в домике на дереве состоялся серьезный мужской разговор, касающийся обмена опытом в области чувственных удовольствий. Кайл был откровенен, и Стэн воспринял это, в общем-то, ровно, - в конце концов, они взрослели, и многое из того, что раньше если и приходило в голову, то мигом из нее выветривалось, теперь заседало в мыслях и темпераментно требовало осуществления на практике. Ему и самому хотелось поговорить о том, чему они не пытались еще сочинить какое-то постоянное определение, - о том, что невозможно обсуждать со взрослыми и о чем даже думать стыдно в присутствии родителей. Все-таки осознание того факта, что он не один интересуется - завуалированно говоря – собственным телом и в своей заинтересованности зашел уже достаточно далеко, приносило если и не удовлетворение, то, во всяком случае, облегчение. В подобных вещах собственная исключительность переносится весьма болезненно, и Стэн, которого и так нервировали пятна, периодически обнаруживаемые им утром на простыне, и собственные сомнительные состояния, кои профессионалы называют утренней эрекцией, - сам Стэн употреблял в данном случае термин «п*****ц», - был рад убедиться, что никакой исключительностью он не обладает и является таким же среднестатистическим подростком, как и Кайл. Однако, несмотря на всю откровенность разговора, дальше, чем позволило им смущение – или рамки приличия, навязанные им матерями, или особенности, связанные с происхождением Кайла, или банальное отсутствие опыта, - они не зашли, и разговор их больше освещал теоретический, нежели практический аспект вопроса. Стэн, чьего тела никогда не касались чужие руки, был глубоко возмущен и обескуражен бесшабашной наглостью Кенни, презревшего все существующие в обществе рамки и нарушившего Стэнову неприкосновенность столь легко и непринужденно, словно только этим всю жизнь и занимался. Кенни сжал ладонь на его члене сильно, до боли, одновременно нажимая на плененную руку Стэна, чтобы тот не вздумал брыкаться. Стэн послушно подался вперед, цепляясь ногтями за ковер, стиснув зубы и широко раскрыв глаза за рассыпавшейся по лицу челкой, - сосредоточившись на физических ощущениях, он забыл даже разозлиться. Ему не до того было, - душевные переживания как-то сразу перешли на второй план, уступив яркости реакций негодующего организма. - Шлюха, - протянул Кенни. Прижался сильнее, вдавливаясь членом в задний шов Стэновых джинсов, - Стэн яростно рванулся и чуть не потерял равновесие, когда напряженная рука неожиданно подломилась; Кенни грубо дернул его назад, самым жутким образом вывернув Стэну локоть и заставив с силой на себя наткнуться. – Тебе нравится это, да? Ты этого хочешь? Чтобы я отодрал тебя, как последнюю шлюху? Стэн почувствовал, как влажные пальцы, выпустив его член, скользнули по животу. А потом джинсы спустились с его ягодиц на бедра – судя по всему, вместе с трусами, и Стэна пробрала нервная дрожь при мысли, что между ним и Кенни ничего больше не осталось. - Какой ты болтливый стал, - огрызнулся Стэн, чуть повернув голову в попытке увидеть лицо Кенни, окончательно потерявшее для него всю привлекательность и вызывавшее лишь одно желание, не требующее ни малейших романтических наклонностей и заключающееся в контакте сжатого кулака с нижней челюстью. – Ты говорить можешь только при виде голой задницы? - Скажи мне больше. – Стэн весь выгнулся, закинув назад голову и сузившимися зрачками впившись в белый потолок над собой. – Скажи, как ты этого хочешь, - тоном завзятого шантажиста предложил Кенни, выворачивая плененную руку и заставляя Стэна прогибаться еще сильнее. – Как ты хочешь меня. Скажи мне это, Стэн, - ты же так долго хочешь мне это сказать. Стэн ругнулся сквозь зубы. … Он не выдержал. Столько терпеть ему оказалось не под силу, - и, подавшись судорожно вперед, Стэн шлепнулся-таки на пол. Зубы клацнули, как у собаки, и позже он решил, что ему еще повезло: окажись между зубами язык, кончик языка вполне мог бы начать собственное независимое существование. От удара из грудной клетки вышибло весь воздух, - пару мгновений Стэну хотелось в этой жизни только отдышаться, и ни крови во рту, ни жесткого ворса ковра под щекой, ни Кенни сзади для него не существовало. В каком-то смысле это были счастливые мгновения. - Так ты у нас целочка… Кенни протолкнул второй палец. Стэн попробовал приподняться и бессильно уткнулся носом обратно в сгиб локтя. Он дышал глубоко и часто, обжигая жаром дыхания собственную кожу, и чувствовал, как дрожит, совершенно явственно дрожит натруженная рука, в бесполезном гневе цепляясь ногтями за ковер. А еще – как двигаются внутри его тела аристократические пальцы Кенни, поворачиваясь и невозможным образом растягивая мышцы, грубо и неосторожно, но, тем не менее, явно не в первый раз занимаясь подобным делом. Стэн подумал, как же по-идиотски все вышло. Валяющийся на собственном ковре, с растрепавшимися, закрывшими мокрое лицо волосами, с кровью, сочащейся из прокушенной губы, с заломленной рукой, которая уже даже не болела и вообще ощущалась как-то подозрительно смутно, со спущенными штанами и пальцами Кенни в торчащей кверху заднице, - разве можно представить что-то более… идиотское? смехотворное? жалкое? Он задышал чаще и закрыл глаза. Боже, пусть же это наконец закончится. - Стэн, - мурлыкнул Кенни. Он явно был весьма собой доволен, и в голосе его звучали нехорошие, какие-то горькие нотки. – Не бойся, милый. Больно бывает только вначале. Пальцы потянулись назад, оставляя после себя двойственное ощущение облегчения и ноющей боли. Стэн не боялся. Ситуация представлялась ему слишком абсурдной, чтобы испытывать страх, - обалдев вконец от всего уже случившегося, он в неизвестном ему грядущем не усматривал ничего пугающего. В конце концов, опыт был у Кенни. У него опыта не было. Стэн не знал, чего ждать, и не был склонен пугаться фантомов. Как оказалось позже, может быть, это было и зря.